Горечь

Не напиться вдрызг перед приездом столичного следователя было почти невозможным испытанием. Если б повод был не такой серьезный, Александр махнул бы рукой на все приличия, заперся бы у себя и надрался до зеленых чертей, лишь бы не встречаться взглядом с тем, кто сам же наверняка вызвался проделать неблизкий путь от Санкт-Петербурга до глухой полтавской деревни. Но повод был серьезный, люди были напуганы и доводить дело до бунта вовсе не стоило - Бинху больно не хотелось в Сибирь, и без того легко отделался переводом в злосчастную эту дыру. Потому-то Александр даже стопки себе не позволяет, для храбрости. А храбрость ему ой как нужна. Волчьей проседи на висках прибавилось, - первое о чем думает Саша, вновь его увидев. А глаза те же - черные, цепкие, лукавые. На лицо наползает неискренняя радушная улыбка, словно Саше пятнадцать и он в колледжском театре снова бездарно проваливает очередную сцену, где нужно изобразить доброжелательность и счастье. Грациозный черт, хоть и старше на пятнадцать лет. И актер уж получше Бинха - чернотой глаз обжигает, но даже тени узнавания не мелькает в сосредоточенном взгляде. Сердце ледяными когтями сжимает - ну как не узнал правда? Глупости. Да и не до того, право, такие вещи вокруг творятся. Некогда больное глупое сердце потрошить, лучше водки на старые раны плеснуть, выжечь всю заразу. Выжечь. Точно. Раз уж столичные господа предпочли его дому постоялый двор - тем и лучше. Тут уж никто не помешает Саше вечер с бутылкой провести. Тесак долго под ногами крутится: его можно понять ему тоже беспокойно и страшно - беспокойно за Бинха и страшно за него же, но все ж таки уходит, хотя кажется, почти готов у двери верным псом лечь. Несчастный мальчик, - думает Саша, оставшись один. - А кто ж из нас всех, кроме тебя, Яш, счастлив? Горечь привычно обжигает глотку. Горечь растекается по венам. Горечь туманит разум. И винить некого. Сам во всем виноват, сам влип в историю, сам жизнь себе поломал. Что ж, Якова за собой тащить? Вот еще. - Ты бы не пил столько, Саш. Александр чувствует, как его лицо искажает какая-то сложная гримаса. И огрызнуться хочется, и съязвить, и что-нибудь такое сказать, чтобы больно сделать. И поцеловать. Хотя бы лбом к груди прислониться, как в прежние времена. - Присоединяйтесь, Яков Петрович, мне тогда меньше достанется, - равнодушие непоказным выходит. Александр достает из стола второй стакан и щедро плескает туда водки, толкнув стакан к следователю. - Или вина вам? Сразу скажу - водка на вкус лучше местного вина. - Ты, Саш, всегда как волчонок - злишься и огрызаешься, - хмыкает Гуро, садясь. Алое пальто сменил на тёмное, чтобы, видно, поменьше внимания привлекать к своей персоне. Перстни на пальцах переливаются тусклым серебристым светом - не любит Яков золота. А цвет крови любит - рубин на пальце в свечном свете огнем играет. Слова его Александр мимо ушей пропускает. Знает, что правда. Теперь и горечи от водки не чувствуется - онемело все внутри. Закаменело. Честь по чести же, все связи столичные оборвал, с Полтавщины обещал не выезжать - зато при должности остался, да не где-нибудь, где снегов по шею. Зачем приехал, Яш, зачем? Только свыкся. Солью на рану, красивыми сильными пальцами по кровоточащим ссадинам. Водку Гуро пьет с тем же непринужденным изяществом, с каким пил бы марочное вино из хрустального бокала. Разве что вино он вряд ли залпом бы пил. Саша еще водки наливает - себе и ему. Молчит, не поднимая взгляда - видит только руки - холеные, красивые. - Точно - волчонок, - вздыхает вдруг Гуро, не притронувшись ко второму стакану, и цепко перехватив сашину руку прежде чем он успеет опрокинуть в себя свой. - Знаю я отчего ты пропал. Знаю, отчего не писал. За дурака меня считаешь? - За дурака, - сердито бросает Александр. - Умный был бы - не приехал. Гуро руку разжимает - от неожиданности или от гнева, поди пойми. Саша залпом выпивает, звонко опускает стакан на столешницу, и смотрит впервые в глаза - с вызовом и злостью. - И то правда, - в темных глазах вспыхивают искры червленого золота. - Да ты ж меня всегда разума лишаешь. Саша бессильно закрывает глаза. Кто бы про разум говорил. Лицо руками бы закрыть, отгородиться от всего этого. Ты, Яш, сам-то представляешь, как трудно - здесь? И без твоих черных глаз, без голоса твоего бархатного, без улыбки твоей чуткой - трудно. А с ними еще хуже. С нежностью твоей вовсе невыносимо стало. Лучше б спился, ей-богу. Но руки в ловушке чужих пальцев. Бесстыдная ласка растекается по коже теплом и негой. Саша зажмуривается, малодушно боясь открыть глаза. Неизвестно, что хуже - открыть глаза и воочию увидеть, или открыть глаза и понять, что все это пьяный горячечный бред. - Зачем, Яш? - надрывно шепчет Саша, вздрогнув, когда ладоней касаются сухие теплые губы. - Я здесь навечно увяз. - Ничто под луной не вечно, - возражает Гуро тихо, целуя запястья так, словно не было рвущих душу четырех лет. - Не это, - Саша уже знает, что сдался, знает, что скоро сердце вновь истечет кровью, да так, что уже ни спиртом, ни каленым железом не прижечь. Знает, но ладонями обхватывает такое родное лицо, заставляет в глаза посмотреть. Уедешь - застрелюсь. Но хоть немного напоследок счастливым побуду. Пусть вокруг Ад разверзается, что ж поделать. Ад тоже подождет. И Царь, и Бог. Саша целует горячие губы, рвет с шеи шелковый платок, припадая ртом к обнаженной коже, целует пальцы, вбирая в рот до самых перстней, горячо и бесстыдно, что-то животное будя в сдержанном столичном франте. Как всегда, ей-богу. Как всегда было. За ними след из содранной друг с друга одежды тянется от кабинета до самой спальни, до широкой, но жесткой постели, на которую Яков опускается тяжело, надрывно дыша, сжигая дотла пожаром в глазах. Саша сверху опускается, невольно рассмеявшись, когда ловкие пальцы распутывают ленту в волосах, заставляя душистой волной рассыпаться по плечам. - Да чтоб тебя, - смеется Саша, скользнув ладонями вдоль крепкого жилистого тела, не изменившегося за последние годы ни капли. - Не томи, - в поцелуй шепчет Яков, дрожа под руками. - Не томи, Саш. Сил нет. У Саши будто есть. Только и хватает на то, чтобы хоть по первости быть неторопливым и нежным. Да и как - с ним - по-иному? Яша и глаз почти не закрывает, все смотрит, словно тоже боится, что все вокруг морок. Почти не дышит, разомкнув покрасневшие от поцелуев губы. Как натянутая струна под руками. Крепкий, гладкий, слабо вздрагивающий, льнущий к поцелуям. Как же я без тебя жил? Без тебя - какая жизнь? А чуть после - и на нежность сил не остается. Только страсть остается, та самая, животная, дикая, от которой с губ рвутся хриплые стоны, от которой крепкая дубовая кровать жалобно скрипит, от которой рвутся под пальцами простыни. От которой поцелуи на коже расцветают любимым Яшей алым цветом. Мир вспыхивает вдруг под его долгий полный вымученного облегчения стон. Между тел горячо и липко, долгая дрожь - одна на двоих. Саша, совсем забывшись, сжимает зубами кожу на шее, задохнувшись разрядкой и нежностью. - Родной ты мой, - почти беззвучно мурлычет Яков, поймав Сашу в объятия раньше, чем тот отстранится. - Не терзай ты мне душу, - Саша, вывернувшись-таки, садится на край постели, взглядом рыская по темной комнате в поисках тряпицы какой - в порядок обоих привести. - Любимый, - ничуть не смутившись продолжает Гуро уже на французском, мурчанием своим заставляя Сашу сладостно вздрогнуть. - Что ж ты за человек такой, Яш? - горькая усмешка кривит губы, а голос звучит на два тона выше, выдавая с головой все эмоции. - На кой тебе беда такая? - Да какая ж из тебя беда, - Яша на постели садится с ленивой грациозностью, не стесняясь наготы - да и чего ему смущаться? - Давай-ка на этот раз - по моему. Решать проблемы будем по мере их поступления, горячая ты голова. Упрямый ты мой. - Яш… Проиграна битва, война - проиграна. - Мой. - Яш… Уедешь - застрелюсь. Не смогу снова. - Мой. Твой. - Твой.