ИНТЕРЛЮДИЯ

Зеленый солнечный газон, для него — это смешная декорация. Вид у Ральфа невозмутимый, самодовольный. Как вообще можно быть таким многозначительным и лоснящимся тут, в Наружности, незнамо где? Он будто помолодел, хотя нет, просто побрился. Ненавижу его за разговор в Могильнике, но ноги сами несут меня навстречу. Его черные волосы как будто поглощают лучи солнца. Черный Ральф — воплощение Дома. Сдерживаю трясучку. Липкие мурашки бегут по спине. Чтобы хоть немного замедлиться, оглядываюсь на особняк, на парадные двери, из которых только что вышел. Меня никто не провожает. Все здание — сплошная молчаливая помпезность и высокие окна обоих этажей пусты. Коротко киваю Ральфу. Ральф молчит. Только щурит стальные глаза. Спросить его, какого черта он тут оказался? Может привязь действительно существует и это Дом дотянулся до меня через сотни километров. После того как залез в мою голову и душу. А может Ральф явился в качестве призрака? И только я способен его видеть. Если так, то в отличие от Смерти, меня совсем не радует подобная способность. Водитель открывает заднюю дверь машины. Ральф заходит первым, затем сажусь и я. Погружаюсь в уже знакомый тонированный сумрак салона. В антураже черной кожи Ральф выглядит будто мафиози, собравшийся прикончить конкурентов на рынке незаконного сбыта. Но по иронии среди нас двоих торговец оружием — это я. Вспоминаю как таскал неподъемные ящики, которые Стальнозубый перевозил в пикапе. Мы выезжаем с обширной территории особняка, где мне пришлось ночевать, и куда мне больше не вернуться. Ровные остроконечные туи вдоль дорожек, какая-то длинная галерея, похоже на крытый бассейн. Вчера ночью я и не заметил этих угодий. Усмехаюсь. Мать точно не поймет, почему я от всего отказался. У междугородней трассы машина тормозит. Так плавно, что на голове Ральфа не колышется ни один волосок. Водитель открывает дверь с другой стороны от меня. Все таки Ральф материален. Он выходит. Из-за его черной спины я вижу горбатый учительский автомобильчик, на котором мы в детстве колесили по окрестностям вместе с Лосем. Автомобильчик сиротливо стоит у обочины. Что, даже не впустили на территорию? — Я говорил с твоими родственниками сегодня утром, — вдруг говорит Ральф, — просил вернуть тебя в Дом. Поднимаю взгляд. Оказывается, я почти вылез из машины, оказывается, Ральф повернулся и рассматривает выражение моего лица. — Мне отказали, — сухо продолжает он, — Но, судя по всему, потом передумали — твой водитель остановил меня на обратной дороге. Говорил с матерью? Приехал за мной? Теперь понятно, почему меня так торопили со сборами, и почему не задавали вопросов о формальностях возвращения в Дом. Пока я плаваю в своих мыслях, Ральф теряет терпение. — Встречаемся у ворот интерната, — говорит он водителю, коротко кивает мне и уходит к учительскому автомобилю. Согнувшись, Ральф втискивается в микро салон, как персонаж комичных ужасов. Такой Дракула на прогулке. Долго возится с зажиганием. Но как только мотор начинает гудеть, стартует резко и шумно. Словно парализованный, ровно опускаюсь на черное кожаное кресло. «Мой» водитель мягко хлопает дверью, мы едем. Мы едем в Дом. И учительский автомобиль безнадежно отстает от нас в самом начале трассы. В салоне тихо играет классическая музыка. За окном зеленый ландшафт иногда сменяют постройки, один раз мы переезжаем широкую ленту реки, в ней красиво отражается вечереющее небо. Мысли меняются с такой же скоростью как пейзаж. Мое возвращение так желанно и так внезапно, это обескураживает. Последние недели я практически не думал ни о чем другом, постепенно принимая неизбежность своего испытания - я должен освободиться от зависимости, от навязанной Домом лжи, его всевидящего взгляда. Но в стаях явно не все хорошо. Кто я, если не буду с теми, кому я так нужен? Кто я, если не буду с ними до конца, до самого выпуска? И страшная сила, которую на Изнанке прячет Дом, не должна помешать мне в этом. Старшие исчезли и оставили после себя слишком большое пространство. Идет его передел. Слепой как-то замешан в этом. Иначе зачем бы Ральфу накануне перевода пытать меня насчет Слепого, а потом лично приезжать за мной? Складываю и так и сяк, но всё равно задача не решается, перебор неизвестных. Слепой сунулся во что-то? Это странно. До прыжка, до плена в пикапе, (жутко подумать — целых семь лет назад) в нём ощущалось безразличие к делам Дома. Слепой мог настолько многое и настолько редко вмешивался, что представить его претендующим на место Вожака просто невозможно. Место Вожака за Волком. У него все шансы. Разве что качок Спорт уложит его в нокаут. Но Волка много кто поддержит, у него точно есть козыри в запасе, он не тот, кто не предусмотрит подобный расклад. Так почему же возникли проблемы? Почему Ральф спрашивал о Слепом? Что он натворил? Ведь давал обещание, не раскалывать Дом. Тот наш неловкий разговор… Помнит ли? Решаю сразу по возвращению найти Слепого. Поговорить с ним только лишь о Доме? В груди нетерпеливо ноет. За последние дни я увидел в себе то, о чём он может и не знать. И пока, находясь в далеком особняке, я обдумывал вкус его рта, повторить подобное стало заманчивым. Эти мысли даже греют, даже привычны. Снова вспоминаю, что в Лесу целовал и трогал «морок» (или все же Слепого?), как сумасшедший. Он подставлялся под мой рот, под ладони, будто знал внезапную необходимость, будто был чистым воплощением моего желания. Это возбуждало и пугало одновременно. «Что ты хочешь?» «Ты знаешь ответ» Нет, я ничего не знаю, кроме того, что отдал бы руки, лишь бы понять, кто черт дери был там со мной? Могу ли я рассчитывать, что Слепой помнит? Желает того же? Снова увидеться будет трудно. Трудно и необходимо. К ночи меня укачивает и я опускаюсь в сон. Не знаю, что меня будит, подкидываюсь с кресла на въезде в знакомый город. Спросонья несколько мгновений кажется, что я в пикапе и вот вот заматерится Стальнозубый. Смаргиваю кошмар, дышу ровно и глубоко, перед глазами прыгают мушки. «Все хорошо», — говорю себе, — «скоро ты будешь в Доме». И чувствую ноющую тягу. Водитель тормозит у тротуара, уже привычно масляно плавно. И как бы тщательно я не готовился к встрече, спокойствие слетает с меня, словно шелуха. Прижимаюсь к затонированному стеклу. Вот старый железный забор, который на углу переходит в ячеистую сетку. Вот серый фасад, своей прохладой он отделяется от полуденно голубого неба. Нужно лишь перейти двухполосную дорогу и потянуть на себя высокую створку ворот. Сдерживаюсь, чтобы не начать скрести ручку двери граблями. Там, внутри Дома, за гранью, которая тоньше поверхности мыльного пузыря, меня ждет Изнанка. Я могу провалиться в нее в любой момент. Но единственное, о чем я могу думать: как только ступлю за порог, это сосущее и тянущее чувство в груди наконец отступит, словно ослабит натяжение прочная нить. Но еще битый час я жду запертый в салоне. Ожидание по-настоящему мучительно. И лишь когда старый горбатый автомобиль, пыхтя, подъезжает к обочине, мне разрешено выйти. Как будто, оказавшись на улице чуть раньше, я сбежал бы в подворотню, словно маленький ребенок, который вырвался от похитителей. (В мыслях я несколько раз просматриваю эту сцену с собственным участием). Ральф против моего ожидания не паркуется на заднем дворе, а тоже тормозит у главного входа. Он не спеша прощается с водителем. Жмет ему руку, вторая его ладонь, та, что в перчатке, в это время лежит у меня на плече. Изнываю, но не дергаюсь. Позволяю ему забрать мою сумку. Ральф зачем-то бросает её на сидение учительского автомобиля. — Садись, — он дергает подбородком, показывая на велюровое кресло, соседнее с сумкой. — Куда? — я настолько удивлен, что машинально переспрашиваю, голос совершенно не вовремя ломается. Оказавшись у самого Дома, снова торчать в машине, это то, что я ожидаю меньше всего. Он смотрит с брезгливой жалостью, наверное, думает, что Наружность высушила мои мозги. — Давай, — говорит Ральф, и для ясности придерживает передо мной открытую дверь салона. Почему-то мне кажется, что садиться я в машину — большая ошибка. Я упрямо мотаю головой: — Нет, пока не объясните. Он молча отпускает дверь, шагает ко мне, сильно давит на плечо, заставляя согнуться, и буквально зашвыривает внутрь автомобиля. В своем птичьем весе я беспомощно лечу на пыльный велюр. Он с треском захлопывает салон и садится за руль. Цепляюсь взглядом за Дом, как-будто это поможет. Окна у него матовые, одно чуть бликует солнцем, открывается, и прежде, чем я смею надеяться, что увижу кого-то из стаи, Ральф стартует с места. Стартует так же яростно, как и вчера вечером. Только в этот раз я не в соседней машине, поэтому я вжимаюсь в сидение, в попытке удержаться и не завалиться на свою сумку. Старая подвеска настолько разболтана, что меня встряхивает на каждой кочке. Дом стремительно отдаляется. Я ору: — Куда мы едем? — Переждешь в одном месте, пока я улажу с документами, — Ральф закуривает, не оборачиваясь. И правильно делает. Я готов кинуться на него, обернись он, сделай неверный жест. Даже в хлипком теле подростка я способен размозжить ему нос об руль. Ударить головой, не жалея собственного лба. Пусть машина улетает в кювет. И пошел он к черту. Пошло все к чертям! Дерьмо! — Какого, бля, хрена? — выдержки во мне осталась капля. Ральф со скрипом приоткрывает окно, выдувает дым. Я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида. Сложный взгляд. Он устал, он очень зол, но есть там и что-то похожее на сожаление. И только это мелькающее в нем сочувствие, спасает нас от моего броска и превращения в фарш внутри перевернутой машины. — Ты кем себя возомнил? Пацан! — по большей части Ральф, конечно, зол, — Думаешь, директор отправил меня к твоей матушке на гребаный другой конец страны и пирожков собрал в дорогу? Кажется, он тоже готов меня ударить. Ральф открывает бардачок, яростно ворошит там одной рукой, вполголоса матерится. В меня летит и тяжело бьет по колену пухлая картонная папка. Машина дребезжит по трассе. — Это твое личное дело, — он швыряет слова так же тяжело, как до этого папку, — Ты думаешь, так просто вернуть его обратно в директорский кабинет? Кроме тебя самого мне нужны непререкаемые аргументы. Машину болтает по трассе. А я пытаюсь граблями сложить рассыпавшиеся бумаги обратно в картон. Они вываливаются мне под ноги, протоколы, осмотры врачей, анализы и заключения психологов. Пара черно-белых фото для документов. Последние обследования во время комы. Тут вся моя жизнь. Разобранная, бессистемная, не ложащаяся в нужные рамки. — Директор еще не в курсе, что ты здесь, — говорит Ральф, — А твои друзья, черт! — он резко тормозит на светофоре, и все бумаги, которые мне удалось сложить снова рассыпаются. — Твои друзья, — Ральф продолжает, — ведут себя очень опрометчиво. Оба. А ты, — его зрачки жгут меня в зеркале заднего вида, — Ты не вернешься в Дом, пока я со всем не разберусь. Пока я не скажу, не вернешься. И мне плевать, если родственники тебя тоже не ждут обратно. Ясно? Ральф наконец оборачивается. И уже не удивляется, встретившись с одним из моих новых выражений лица. Внутренности по прежнему скручивает. В затылок медленно ввинчивается гвоздь. Ясно. Мне ясно, что Ральф поставил какой-то ультиматум Слепому и Волку. И когда я решил, что испытание назначаю себе сам, я глубоко ошибся. Говорю, что не пускать меня в Дом — не лучшая идея, я мог бы всех вразумить. Я в этом заинтересован. — Нет, — с тошнотворной рассудительностью отвечает Ральф, — ты будешь вразумлять в другом месте. Загорается зеленый и машина трогается, мы где-то в пригороде, вдоль обочины плывут маленькие дачные посёлки. — Приведите Волка, — мой голос снова срывается на фальцет, — я поговорю с ним. Главное, чтобы Ральф не вздумал тащить в Наружность Слепого. Над Слепым нельзя так издеваться. За пределами Дома вряд ли он вообще будет в состоянии меня слушать. -С Волком понимание есть, — говорит Ральф. Ладно думаю я. Ладно. Тут рядом. Несколько километров от Дома. Слепой это выдержит. Обязательно выдержит. И меня начинает трясти с удвоенной силой.