Заблудшая смерть

На похоронах всем больше всего мешает покойник, но без него трудно обойтись.

***

Больбольбольбольбольбольбольбольболь... Вот чем был заполнен разум и мысли Изуку. Слишком много боли, слишком. Всемогущий. Вот тот, кем восхищался юный Мидория. Всемогущий. Вот тот, кого отчаянно звал парень во время смятения, самых страшных событий его небольшой жизни. Всемогущий. Вот тот, кто не пришел и не спас страдающего человека. Если бы Изуку верил в существования параллельных вселенных, то в его голове промелькнула бы мысль, что он бы его спас. Если бы Изуку мог видеть происходящее в параллельных мирах, он бы порадовался и позавидовал бы самой черной завистью другому "Я". Если бы Изуку умел общаться с параллельными "Я", он бы попросил помощи у него. Или затянул бы в вечную тьму вслед за собой. Беспричудный. Вот каков был диагноз для маленького мальчика, что так яро лелеял свою мечту о становлении героем. Мама. Вот кого больше всего любил маленький беспричудный мальчик. Мама. Вот о ком думал беспричудный подросток, захлебываясь слизью грязевого злодея. Изуку должен был получить причуду в тот день. Но что-то пошло не так. Не так как в параллельной вселенной. Изуку почти умер. Всесильный пришел позже, чем в той параллели. Изуку лежал в коме. Говорят, когда спрашивали знакомых и родных людей, которые вышли из комы, они были совсем другими. Не теми. Что-то менялось в самом их естестве.

***

Вновь мертвый герой. Это, мать вашу, уже не смешно! Уже какой по счету! — Всесильный, очередной труп. С этим нужно что-то делать. Число жертв растет, народ начинает паниковать, а герои иногда и отказываться от заданий, где недавно был убит их коллега. Да и вообще, это просто мерзко. На, погляди, — Тсукаучи с некой небрежностью и даже брезгливостью, кинул на кофейный столик в учительской папку с делом об очередном убийстве. О, да. Действительно мерзко. Поглядеть было на что. Перекрученное тело, настолько, что это уже просто мешок кожи, с кучей мяса и костей. Древесный Камуи. Хороший герой был. Был. На счету этой группы злодеев насчитывался уже 135-й герой, и это было жутко, потому что их никто так и не поймал. Даже лиц не знали. — Действительно мерзко. И больше Тошинори ответить не смог. Пусть это уже не первое фото трагичной и болезненной смерти героев, но Яги так и не смог привыкнуть. Поэтому с трудом отведя взгляд от запечатленной на фотоаппарат смерти, и сглотнув ком в горле, перевел взгляд на текст в папке. Повисла тишина в учительской. Больше ее в ближайшее время не нарушали.

***

Безумие. Вот к чему потихоньку шел Мидория, лежа в коме. Руки, тянущиеся к нему. И голоса. Много голосов. Все они что-то шептали. Но ничего хорошего там не было. Изуку хотел закрыть уши, с силой вжимая ладони в голову. Зажмуриться, сильно-сильно, чтобы не видеть всего того, что происходило в его личном аду. Но он ничего не смог сделать. Он не чувствовал своего тела. Да что там. Он его даже не видел. Словно, просто вырвали глаза и мозг, заставив наблюдать, даже без такой простой возможности как моргать, и анализировать. И мучиться. Шепот. Он его преследовал в любой локации его ада. Там были голоса многих людей. От его мамы с Всесильным, до старушки, что держала семейным магазинчик на соседней улице, у нее всегда было самое вкусное мороженое. Воспоминания. Вот что так любил в своем аду Изуку. Как, к примеру, брызги воды из луж, из-под его ног. Тогда только-только закончился дождь и была осень. В воздухе отчетливо пахло сыростью и мокрыми листьями. Было красиво и свежо. Мидория отчаянно цеплялся за такие простые и теплые воспоминания, понимая, что это единственный оплот его в этой реке агонии. Постепенно он забывал значимые события, а мелкие и подавно, терял себя. Поэтому он так цеплялся за эти воспоминания. Смерть. Беспричудный видел смерти тех, кого герои не спасли. Не заметили, пока купались в лучах славы, обезвредив злодеев, что напали на жилой дом, и вытащив основную массу пострадавших. Но не всех. Там, под обломками, была молодая мать и девочка. Ей не было и пяти. Она отчаянно звала маму и тянула к ней свою детскую ладошку, а слезы безостановочно текли по ее пухлым щекам. Женщина чувствовала как арматура, штырь, который был в обломке бетона, что придавил ее, пробил позвоночник и проткнул насквозь, заливая асфальт кровью. Она чувствовала как воздух пах кровью и отвратительной затхлостью гнили. Мама девочки тянула свою руку навстречу дочери, словно пытаясь дотянуться, доползти. Но арматура мешала. Взгляд молодой женщины мутнел и потухал. Она умирала. Умирала в тени ослепительных лучей, что освещали героев. Ее не стало, а девочку, которая повзрослев, возненавидела героев, отправили к родственникам, которые узнав о трагедии, приняли несчастную. Безысходность. Что тут говорить, Изуку и сам думал что умер, и это просто его личный ад. Расплата за грехи. Правда, он не знал что такого сделал. Он не помнил, но на интуитивном уровне, в глубине сознания, понимал, что вроде, не за что было. Но со временем и это выветрилось. И он просто принял то, что, вероятно, был злодеем, вот и расплата. Он возненавидел героев, как та маленькая девочка, что кулачками размазывала свои слезы и кровь мамы по лицу. Не просто переметнулся на сторону злодеев. Он стал им всеми частями и фибрами своей души. Словно родился таким. Словно никогда не восхищался Символом Мира. А когда он очнулся от комы и понял что живой, сбежал, до того как придет его мать, обрадованная, что ее мальчик, лежавший пять месяцев во сне, все таки проснулся. Залег на дно, на несколько лет, и начал вершить свое правосудие.