Хатаке и Харуно: за пределом иллюзии.

Ночь над Конохой была непривычно тихой. Не военной — не той настороженной тишиной, когда даже ветер кажется шпионом, а человеческой. В домах горел свет, на восстановленных улицах скрипели тележки с древесиной, где-то ругались из-за слишком громкого радио, где-то смеялись дети, ещё не до конца понимающие, почему взрослые иногда замолкают посреди разговора и смотрят в пустоту. Деревня, пережившая конец света, пыталась жить как деревня. И от этого становилось тяжелее. Сакура стояла у окна медицинского крыла резиденции и не видела ни крыш, ни фонарей, ни рабочих, которые до позднего вечера укрепляли повреждённые стены. Глаза смотрели в темноту, но на самом деле — внутрь. К себе пятнадцатилетней, впервые поймавшей себя на том, что задерживает взгляд на нём дольше, чем положено. К себе шестнадцатилетней, которая стыдилась этого чувства так сильно, что прятала его за раздражением, за работой, за привычным «Какаши-сенсей». К себе семнадцатилетней, которая уже не стыдилась, но не знала, куда с этим деваться. И к себе нынешней — той, у которой больше не осталось права притворяться, будто это просто уважение. Нет. Уважение — это когда слушаешь. Признательность — когда благодаришь. Привязанность — когда рядом становится спокойнее. То, что сидело у неё под рёбрами, было не только этим. Оно было глубже, опаснее, тише. Настойчивое, упрямое «мне нужен ты», от которого можно отворачиваться годами, но которое никуда не уходит. Как пульс. Как дыхание. Как шрам, который давно затянулся, но ноет перед дождём. Сколько раз она говорила себе, что всё это неправильно? Что есть роли, и их нельзя переходить. Он — наставник. Она — ученица. Позже — командир и подчинённая. Теперь — Хокаге и один из главных медиков деревни. Это нельзя смешивать. Это разрушит всё. Это даст врагам оружие. Это станет слухом, потом обвинением, потом политическим ножом в спину. И всякий раз, когда ей удавалось почти убедить себя, он появлялся. Не демонстративно. Не как герой из сказки. Не с красивыми словами. Просто появлялся там, где она падала. Там, где надламывалась. Там, где могла не встать. И не давал упасть дальше. А потом — отстранялся. И вот это было хуже всего. Она стиснула пальцы на подоконнике, чувствуя под кожей слабые токи чакры. После войны тело всё ещё восстанавливалось медленно: опустошить Бьякуго почти до нуля — не то же самое, что потратить обычный запас. Кацую помогала ей и Цунаде, лежавшей в глубокой коме после перенапряжения, но даже сила легендарного призыва не могла отменить простого факта: тело требует времени. А времени, как всегда, не было.

***

Днём Сакура работала в госпитале. Проверяла раненых, следила за тем, чтобы у тех, кто выбрался из коконов Бесконечного Цукуёми, не начались осложнения, возвращала чувствительность пальцам, снимала остаточные повреждения чакровых каналов, учила младших медиков не паниковать при виде слишком глубоких ран. Вечером участвовала в совещаниях. Совет старейшин временно взял управление на себя, но слишком быстро стало понятно: старые голоса умеют сохранять порядок, но не умеют строить будущее. Шикамару, потерявший отца на войне и слишком рано ставший главой клана Нара, фактически держал половину решений на себе. Ино, после гибели Иноичи принявшая ответственность за Яманака, выглядела спокойнее, чем была на самом деле. Клановые печати, разведывательная сеть, связь между подразделениями — всё это теперь легло на её плечи. Они оба стали взрослыми за одну ночь. Не потому что захотели. Потому что иначе было некому. … Наруто восстанавливался быстрее всех и хуже всех одновременно. Тело Джинчурики тянуло его вверх, но сердце не успевало за телом. Он приходил в госпиталь, шумел, спорил с врачами, пытался подбодрить раненых и каждый раз задерживал взгляд на пустой койке, где мог бы лежать Неджи, если бы судьба была добрее. Хината держалась рядом с ним не как тень, не как тихая девочка из прошлого, а как женщина, пережившая собственный ад и всё равно выбравшая верить. Наследница Хьюга стала для блондина тем якорем, который не позволял ему распасться на улыбки и боль. … Сай помогал в архиве и, как ни странно, оказался полезнее многих. Он не умел утешать привычными словами, зато умел замечать трещины там, где другие проходили мимо. Однажды он принёс Сакуре стопку документов и без выражения сообщил, что, согласно наблюдениям, «люди с травмой чаще врут, что устали меньше, чем на самом деле». Розоволосая медик едва не запустила в него папкой. Потом поняла, что это была забота. Странная, неловкая, но настоящая. … Темари задержалась в Конохе дольше, чем планировалось. Формально — как представитель Суны при временном штабе. На деле — потому что мир после войны был слишком хрупким, а её брату приходилось разрываться между союзными переговорами и восстановлением собственной деревни. Ямато сопровождал песчаную куноичи на осмотрах повреждённых участков стены, объяснял, какие конструкции можно укрепить мокутоном, и каждый раз выглядел так, будто не понимает, почему грозная женщина с веером улыбается, когда он сухо перечисляет технические детали. Темари же понимала больше, чем показывала. Ей нравилась его спокойная надёжность. Не громкая, не навязчивая. Такая, на которую можно опереться и не спрашивать разрешения. … А Какаши… Какаши стал Шестым. Сначала это звучало чуждо. Почти неправдоподобно. Сереброволосый джонин, который всю жизнь опаздывал на сборы и прятал лицо за книгой, теперь сидел в кабинете Хокаге, подписывал приказы, спорил со старейшинами, слушал послов, принимал свитки с донесениями и держал лицо так, будто это всё было естественным продолжением его жизни. Только Сакура видела, какой ценой давалось это спокойствие. … После исчезновения Обито сила Шарингана не осталась с ним в прежнем виде. Глаза вернулись, но теперь эта способность не была постоянным проклятием, как раньше. Она отзывалась на волю, на опасность, на особое напряжение чакры — будто тело и мозг сами решали, когда открыть эту дверь. Внешне это казалось подарком. На деле — ещё одной тяжестью. Каждый раз, когда в его взгляде на мгновение вспыхивала алая тень, Сакура видела не технику. Она видела память. Обито перед исчезновением оставил ему не только силу, но и последнюю просьбу: не терять то, что ещё можно удержать. И, кажется, именно эта просьба теперь стояла между ними.

***

Днём Хатаке был безупречен. Вежливый, собранный, чуть ленивый в голосе, но на деле — смертельно внимательный. Ночью, когда совещания заканчивались, а коридоры резиденции пустели, он задерживался у окна или в архиве, будто не хотел возвращаться в пустую комнату. Иногда Сакура находила его там случайно. Иногда — не совсем случайно. Они говорили о раненых, о поставках лекарств, о проблемах с границами, о Наруто, который снова сбежал с процедуры, о Шикамару, который спит по три часа, о том, что Ино однажды точно ударит нового главу Нара папкой, если тот продолжит делать вид, что ему не нужна помощь. Они говорили обо всём, кроме главного. И именно это молчание становилось невыносимым. … В тот вечер совещание закончилось поздно. Совет старейшин снова спорил о статусе Саске. После последнего боя в Долине Завершения оба — и Узумаки, и последний Учиха — едва выжили. Они успели снять Бесконечное Цукуёми, вернув миру свободу, но цена оказалась страшной. Оторванные руки, огромная кровопотеря, разрушенные каналы, истощение на грани смерти. Сакура нашла их уже после того, как сама очнулась на руках у Какаши, раненого и почти обессиленного. До Долины она добиралась словно через чужой сон, срываясь на каждом шаге, но всё же дошла. Остатками Бьякуго стабилизировала обоих, удержала пульс, не дала сердцу ни одного из них остановиться. Потом упала рядом от истощения, так и не успев понять, кто первым позвал её по имени. Теперь оба были живы. Но жив — не значит свободен от последствий. … Саске молчал. Почти всегда. После того, как Наруто вытащил его из тьмы не словами, а собственной кровью, Учиха будто оказался на пустой земле, где нужно заново решить, кем быть. Совет требовал наказания. Наруто требовал дать ему шанс. Шикамару предлагал компромисс, но в глазах тактика читалась усталость: он слишком хорошо понимал, что любой компромисс после такой войны будет кому-то казаться предательством. Ино во время споров молчала дольше обычного, но когда заговорила, в голосе главы Яманака прозвучала сталь: деревня, которая хочет мира, не должна строить его только на мести. … Какаши слушал всех. Потом принимал решение. Спокойно. Тяжело. Так, как будто каждый свиток добавлял ему ещё один седой волос, хотя седеть дальше было уже некуда. Сакура наблюдала за ним с другого конца стола и думала, что больнее всего не когда он молчит. А когда он рядом и делает вид, будто между ними — ничего. Что всё по-прежнему: Шестой и медик, командир и куноичи, бывший наставник и бывшая ученица. Ложь держалась красиво. Благородно. Утешающе. И была невыносимой. «Я не прошу тебя быть моим. Я прошу перестать убегать», — мысленно бросила она в пустоту, когда очередной спор закончился и люди начали расходиться. Именно тогда Ино задержалась рядом. — Ты выглядишь так, будто сейчас либо кого-то вылечишь до смерти, либо скажешь правду, — тихо заметила блондинка. Сакура устало прикрыла глаза. — Это медицинский диагноз? — Клановая интуиция. — Звучит страшнее. Глава Яманака прислонилась плечом к стене. В военной форме она выглядела старше, чем была. Не из-за морщин — их не было. Из-за взгляда. Взгляда человека, который слишком рано научился считать потери не списком, а лицами. — Ты всё ещё молчишь? — спросила Ино уже без шутки. Розоволосая медик не стала спрашивать, о чём речь. Обе и так знали. — А что я должна сказать? — ответила она глухо. — «Какаши, здравствуйте, я тут между операциями и восстановлением деревни поняла, что люблю вас не как наставника»? — Ну, формулировку можно улучшить. — Спасибо, очень помогла. Блондинка чуть улыбнулась, но тут же стала серьёзной. — Сакура. После всего, что было, у нас нет роскоши бесконечно откладывать правду. Я не говорю — бросайся ему на шею. Я говорю — перестань умирать от молчания. Куноичи отвернулась. — Ты не понимаешь, насколько всё сложно. — Понимаю больше, чем тебе кажется. Шикамару теперь глава Нара, я — глава Яманака. Мы оба будто проснулись в чужой жизни, где от наших подписей зависит слишком много. И знаешь что? Это не отменяет того, что он иногда просто сидит рядом со мной на крыше и молчит. Потому что иначе мы оба сойдём с ума. — Ино помолчала. — Ответственность не запрещает чувствовать. Она просто требует не быть идиотом. Сакура невольно усмехнулась. — Это тоже клановая мудрость? — Это я сама придумала. Почти гениально, да? — Почти. Они замолчали. В конце коридора прошёл Сай, неся очередную стопку бумаг. Он посмотрел на них, остановился и после короткой паузы сказал: — Если разговор эмоционально важен, но откладывается из-за страха, вероятность внутреннего разрушения повышается. Ино медленно повернула голову. — Сай. — Да? — Иногда ты пугающе полезен. — Спасибо. Я тренировался. Когда художник ушёл, обе девушки всё-таки рассмеялись. Тихо. Устало. По-настоящему. Смех продержался недолго, но стал легче, чем молчание. — Иди, — сказала блондинка, уже мягче. — Не к Хокаге. К человеку. Сакура хотела ответить, что не сейчас. Что поздно. Что он занят. Что это не время. Но все эти причины вдруг показались тонкими, как бумага. Сегодня она дошла до края, и дальше отступать было уже некуда.

***

Дверь гостевого крыла скрипнула почти беззвучно, когда медик вышла в коридор. Резиденция была наполовину во тьме: только редкие фонари на стенах давали мягкое янтарное свечение, от которого деревянные балки казались теплее. За окнами шумел ночной ветер. Где-то далеко внизу слышались голоса патруля. А он был там. Не в кабинете. Не за заваленным свитками столом. Не с чужими проблемами в руках. Просто — в коридоре. Спиной к деревянной колонне. Как будто не ушёл далеко после совещания. Как будто не хотел уходить. Силуэт, знакомый до бесстыдной мелочи: расслабленная на вид стойка, рука в кармане, плечи чуть вперёд, чтобы скрыть усталость. Профиль — в полутени. Взгляд — прямо на неё. Без активированного Шарингана, без маски равнодушия, без той контролируемой пустоты, которой он обычно закрывался от мира. Сейчас — нет. Странно: впервые за долгое время он выглядел не недосягаемым, а просто уставшим. По-человечески. Как будто вся деревня, вся политика, вся память о погибших висит у него на лопатках тяжестью, которую невозможно нести в одиночку. И в этом было что-то такое, от чего защемило под сердцем. Потому что она поняла: он устал быть неприкасаемым. Она сделала шаг. Потом второй. Остановилась на расстоянии вытянутой руки. — Ты был прав, — сказала негромко. Голос не дрожал. Она очень старалась. В ней сейчас не было ни сцены, ни истерики, ни детской обиды. Был только фактический, честный, наконец-то выверенный до дна разговор. Серые глаза чуть сузились. — В чём именно? — спросил он всё тем же ровным тоном. Но уже не прятался в иронию. Слушал. — В том, что ты не можешь, — она позволила себе короткую, горькую улыбку. — В том, что между нами есть стена, и ты считаешь, что обязан её держать. Ты Хокаге. Я — та, кого ты учил, вытаскивал, останавливал, когда я ломалась. В твоей голове мы неравные. В твоей системе координат ты должен быть выше. Холоднее. Дальше. И это логично. И правильно. И благородно. — Пауза. Один вдох. — И всё это убивает меня. Тишина резко стала плотнее, как воздух перед грозой. Хатаке не пошевелился. Даже не попытался перебить. Просто смотрел. И она видела, как у него напряглась челюсть. Как еле заметно дрогнули пальцы в кармане — он сжал ладонь в кулак. — Я долго пыталась убедить себя, что ничего не чувствую, — продолжила куноичи. — Что это уважение, зависимость, профессиональная привязанность, привычка. Что это пройдёт, если я буду занята, если буду лечить, спасать, тренироваться, работать до изнеможения. Что это рассосётся, если я вбитой в себя логикой объясню, почему нам нельзя. — Она коротко усмехнулась. — Только не рассосалось. И не прошло. И, честно говоря, стало только хуже. Он закрыл глаза на короткий миг. Словно каждое её слово было ударом по щиту, который он годами держал на весу. — Я знала, — тихо сказала Сакура, — что не могу просто подойти к тебе и сказать: «будь со мной». У нас не отношения из дешёвого романа. У нас война, кровь, политика, ответственность. У нас слишком много тех, кто смотрит. У нас слишком много тех, кто потеряет всё, если ты оступишься. Я это понимаю. Правда понимаю. — Она подняла взгляд. — Но я больше не могу молчать. Потому что молчание ломает меня сильнее, чем правда. Он вдохнул. Не глубоко — коротко, будто на секунду не хватило воздуха. — Ты думаешь, я не вижу? — ответил Шестой негромко, почти шёпотом. — Думаешь, я не замечаю, что ты рядом дольше, чем должна быть? Что слушаешь не просто приказы, а сам ритм, в котором я дышу? Что остаёшься дежурить у моего стола, даже когда тебе не положено быть в штабе? — Его голос стал чуть ниже. — Думаешь, я не слышу, как меняется твой тон, когда ты говоришь не при всех? Она не отвела взгляда. Только выпрямилась. Приняла удар — потому что он не ударил, он открылся. — Тогда почему ты отталкиваешь меня? Секунда. Другая. Он посмотрел прямо. И впервые за всё это время произнёс не дежурный ответ, а настоящий. — Потому что я хочу тебя. — Просто. Чётко. Без обходных манёвров. Без «ты заслуживаешь лучшего». — И от этого хочу — страшно так, как мне не было страшно даже на войне. Она не ожидала, что услышит это вслух. Горло моментально сжало. Какаши продолжил, теперь уже не отводя взгляда вовсе: — Я слишком хорошо знаю себя. Знаю, каким становлюсь, когда кто-то для меня по-настоящему важен. Я перестаю думать. Перестаю считать. Мне плевать на устав, на риск, на стратегию. Я лезу под удар. Закрываю собой. Ломаюсь, если не успеваю… — он коротко выдохнул. — Ты это уже видела. Перед глазами тут же вспыхнуло: цепи в логове Орочимару, его руки, обрывающие металл; его голос, когда он приказал ей держаться; его взгляд в момент, когда Саске направил технику не туда, куда должен был; его лицо после Долины Завершения, когда она очнулась у него на руках, а сам Хатаке едва держался на ногах. Она кивнула. Медленно. Он говорил дальше, тихо, без привычной иронии, и от этого каждое слово звучало почти хрупко: — Если я позволю себе быть с тобой, ты станешь моим слабым местом. И враги это поймут. У нас будет мир — да. Но мир после такой войны не становится безопасным за одну ночь. Остались корни старых организаций, недовольные кланы, союзники, которые улыбаются до первого спорного договора. Если они поймут, куда бить, ударят не в меня. В тебя. И вот тогда, Сакура… — он впервые за вечер произнёс её имя вслух не как подчинённую, а как женщину. — Тогда я перестану быть Хокаге. Потому что уйду с поста сам. Потому что сожгу всё, до чего дотянусь. Потому что мне будет всё равно на баланс, союзы и политические последствия. — Он чуть усмехнулся, очень устало. — А это катастрофа для всех. Она слушала. Ровно. Без слёз. Это был не отказ. Это была исповедь. — Значит, — тихо сказала медик, — ты держишь меня на расстоянии не только ради меня. Ради деревни. Он не ответил сразу. Потом кивнул. Едва заметно. — И ради тебя тоже, — добавил после паузы. — Потому что я не хочу, чтобы тебя вырезали из моей жизни, чтобы выдавить меня. Это слишком реальная угроза. Сакура выдохнула. Это было честно. Жёстко — но честно. Впервые за всё это время честно до конца. — Хорошо, — сказала она спокойно. — Тогда давай и я буду честной до конца. Она подошла ближе. На полшага. Так близко, что могла различить тончайший запах табака и озона на его плаще, лёгкий привкус медицинского спирта, которым сама же обрабатывала его руку после последнего ночного обхода. Так близко, что могла дотронуться, если протянет ладонь. Не дотронулась. Пока. — Я не маленькая, — произнесла тихо. — Я не пациент, которого надо выписать домой, завернув в одеяло. Я не ребёнок, которому нельзя знать всю правду. Я — полевой медик ранга S, прошедший войну до самого дна, стоявший рядом с тобой в самой грязи, в самом аду. Я видела, как ты срываешься. Видела, как лезешь под удар, который был предназначен мне. Знаю, на что ты способен. И всё равно выбираю быть рядом. Она подняла подбородок. Чуть. Упрямо. — Это мой выбор. Не твой. У него едва заметно дрогнуло лицо. Как будто в эту секунду сказанное попало в самую сердцевину стены, которую он годами возводил. И в стене пошла трещина. Она не собиралась останавливаться. — Слушай дальше. Ты боишься потерять контроль. Хорошо. Я согласна жить с этим страхом вместе с тобой, а не отдельно от тебя. Ты боишься, что я стану твоей слабостью. Хорошо. А я не боюсь быть твоей слабостью. Более того — я хочу быть твоей слабостью. Осознанно. Добровольно. Потому что сила не в том, чтобы не иметь слабых мест. — Её голос стал твёрже. — Сила в том, чтобы выбрать, за что ты готов умереть, и стоять на этом до конца. Я уже выбрала. В коридоре было слышно только их дыхание. Где-то снаружи ветер ударил в ставни. На миг лампа на стене дрогнула, и тень Хатаке качнулась, словно сама не знала, отступить или остаться. — Ты не понимаешь, насколько сильная, — произнёс он почти шёпотом, и в этом «ты» было столько нежности, что у неё коротко ёкнуло сердце. Не похвалы ученице. Не восхищения медиком. Нежности. — И насколько страшно для меня признать, что мне хочется позволить себе эту силу… и опереться на неё. Она улыбнулась. Тихо. Почти невероятно мягко. — Тогда позволь. Он открыл глаза. Мир на секунду сузился до этих двух оттенков серого. Какаши стоял на своём рубеже — там, где всегда разворачивался назад. К привычному. К безопасному. К должному. И впервые за очень долгое время не отступил. Не поцеловал её. Не потянул к себе. Не сорвался. Сделал, казалось бы, ничтожную вещь. Протянул руку. Не к лицу — слишком интимно. Не к талии — слишком остро. К ладони. Словно спрашивая: «можно?» Она ответила не словами. Просто вложила пальцы в его пальцы. Вот и всё. Не вспышка. Не взрыв. Не страсть, от которой стены трещат. Тепло. Тихое, обыденное, человеческое тепло двух живых рук — со шрамами, с тонкими ожогами печатей, с мозолями от тренировок, с синяками от недавних схваток. Ничего героического. Ничего театрального. И от этого — самое невыносимо важное. Он выдохнул так, будто впервые за много лет позволил себе вдохнуть не через маску, а в полную грудь. — Я не знаю, что будет дальше, — честно сказал Шестой, не отпуская её пальцы. — Не могу сейчас обещать тебе сказок. Не могу пообещать, что завтра мы будем гулять по рынку за руку, и все улыбнутся. Не могу пообещать «навсегда», потому что мне стыдно обещать то, в чём я не уверен. Я слишком много и многих хоронил, чтобы бросаться такими словами. — Он мягко сжал её ладонь. — Но я больше не буду делать вид, что тебя нет. И не буду больше лгать, что не хочу быть рядом. Комок в горле стал таким плотным, что пришлось сглотнуть. Ответ прозвучал так же тихо, но твёрдо: — Этого достаточно. И это была правда. Без преувеличений, без драм. Ей и правда было достаточно. Не потому что она смирилась с крохами, а потому что впервые за всё это время они оба стояли не по разные стороны стены, а по одну. И пусть стена пока ещё не упала — но в ней уже была дверь. Сакура чуть улыбнулась краешком губ. — Только одно. — Уже боюсь. — В следующий раз, когда кто-то снова попытается кинуть на меня подавляющую печать, и ты снова сунешь под это свою руку… я тебе локоть разнесу. Лично. Медицинским стилем. С восстановлением потом, но всё равно. К её удивлению, он хрипло — искренне — усмехнулся. Настоящий, живой звук. Не вежливое «мм», не уклончивое «хех», а почти смех. — Постараюсь не лезть. Оба знали: в бою он всё равно полезет. Он такой. Это не выключается. Но впервые признал, что это проблема не только тактическая, но и личная. Уже шаг. Она позволила себе сделать ещё полшага ближе. Тихо. Ненавязчиво. Не требуя большего, чем он уже дал. И, не отводя взгляда, прошептала: — Я не буду больше тенью. Даже если тебе страшно. — Я знаю, — ответил он так, будто это признание — не угроза, а облегчение. На мгновение коридор перестал быть коридором. Это перестало быть «Хокаге и подчинённая в административном здании». Это стало просто — двое людей в полутёмном доме поздно вечером. Живых. Уставших. Настоящих. Её плечи впервые за много недель опустились. Дыхание стало ровнее. Внутри не осталось того лихорадочного «скажи, скажи, сейчас или никогда». Она уже сказала. Он уже сказал. Мир не рухнул. Да, впереди было много «если». Политика. Деревня. Шёпот за спиной. Собственный статус. Его статус. Их разница. Всё то, что никуда не делось. Но то, что рушило её сильнее всего, исчезло: одиночество в этом чувстве. Теперь они были в этом не поодиночке. Сакура подняла взгляд. — А дальше? — спросила почти шёпотом. Он на секунду задумался — и усмехнулся снова, уже тише, теплее. — А дальше мы ляжем хотя бы на три часа спать, иначе завтра я подпишу что-нибудь идиотское, а ты кому-нибудь зашьёшь артерию в узел. Она тихо фыркнула. — Это угроза общественной безопасности. — Абсолютно. И впервые за очень долгое время она позволила себе просто кивнуть и сказать: — Ладно. Не «ладно, сенсей». Не «как прикажете, Хокаге-сама». Просто «ладно». Она уже развернулась, но он вдруг чуть потянул её за руку. Не сильно. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы она обернулась снова. — И… — он на миг замялся, будто подбирая форму, и всё-таки нашёл. — Спасибо, что не дала мне дальше прятаться за красивыми фразами. Она улыбнулась. — Всегда пожалуйста. … Когда дверь за ней закрылась, Хатаке остался один в коридоре. Плечи опустились. Голова откинулась к колонне. Он выдохнул. И впервые не почувствовал, что сделал что-то преступное. Наоборот. Было странное, почти непривычное ощущение — не вины, а облегчения. Гораздо страшнее оказалось не признаться. Гораздо легче — наконец перестать врать. Он глянул в сторону темнеющего окна и вдруг поймал себя на мысли, от которой стало даже немного смешно. Он боялся не того, что Сакура разрушит его дисциплину. Он боялся того, что она выдержит всё, что с ним связано, и останется. А это значит, что теперь придётся выдержать это и самому. — Ну и влип ты, Хатаке, — пробормотал он себе под нос. Но в голосе не было ни капли сожаления. ... Она в своей комнате прислонилась спиной к двери, закрыла глаза и, наконец, позволила себе вдохнуть так глубоко, как не дышала уже очень давно. Руки всё ещё помнили тепло его ладони. И это тепло не обжигало. Оно не ломало, не съедало, не пугало. Наоборот — удерживало. Как якорь. «Не одна», — подумала она. И впервые за долгое время уснула не от изнеможения, не от истощения, не от обморока после ночного дежурства, а просто — потому что внутри стало чуть тише. Не счастливой. Нет, до счастья ещё очень далеко. Но не одинокой. Это было начало. А значит — стена больше не монолит. В ней есть проход. И теперь это уже не иллюзия.