Влюблянка

Томас любил выходные. На самом деле он их просто обожал, и, поверьте, на это у него были свои причины. Например, возможность вставать только после рассвета, а не нестись в чертов лабиринт на встречу с мерзкими гриверами еще до восхода солнца, предварительно навернув пару кругов по Глейду — так, для разминки затекших конечностей. Еще явным плюсом выходных являлась возможность нормально поесть на завтрак и обед, и пусть гречка, приготовленная Фрайпаном, была просто ужасна — она все равно превосходила по вкусу сухие белковые батончики, преимущественно из которых состоял рацион несчастных бегунов. Да и чай вместо воды был приятным дополнением к пище. Самым приятным же являлось то, что во время отсутствия тренировок можно было провести, наконец, время со своими товарищами; Томас, на самом-то деле, не мог похвастаться особым дружелюбием, но пару друзей завести сумел. Или даже скорее друзья завели себе Томаса, как бы глупо это не звучало. И сейчас, в свой законный выходной, после сытного завтрака из бутербродов с сыром и двух кружек вкуснейшего чая, Томас сидел с Чаком около давно поваленного дерева и, весело болтая, они наблюдали за еще одним членом их небольшой компании, периодически посмеиваясь от вида его нелепых жестов. Ньют же, кажется, совершенно позабыв об отдыхе, с самого утра носился по Глэйду, от чего волосы его все время ерошились и торчали в разные стороны кучкой опасных змей. Томас старался не думать о том, какие чувства вспыхивают у него внутри, при виде этой знакомой лохматой шевелюры, мелькающей то тут, то там в разных частях их пристанища. Вот и сейчас Ньют снова (в который раз за это короткое утро) ругается с Галли, зарываясь тонкими пальцами в собственные золотые патлы, нервно дергая светлые пряди в порывах несвойственного ему раздражения. И не то, чтобы Томас как-то следил за парнем, вы не подумайте, он не совсем двинутый, просто подобный вандализм по каким-то абсолютно непонятным ему самому причинам вызывал у Томаса тихое возмущение и желание связать блондину его чертовы руки. Ньюта вообще хочется всего связать и спрятать от посторонних глаз потому, что ну невозможно смотреть на него уже. Вот просто невыносимо: и если его тонкие, до боли правильные черты фигуры и очаровательные, абсолютно невозможные волшебные глаза не заставят вас забыть, как дышать, то от вида этих непослушных, торчащих во все стороны светлых волос вы точно не сможете сделать ни единого вздоха. Томас знает, поверьте, он проверял. — Томас, ты чего? — А, ничего, прости, Чак, задумался. — О Ньюте? У Чака лукавые глаза и хитрая улыбка, и у Томаса появляется жуткое чувство, будто этот парень знает что-то, чего не знает он сам, и это пугает, на самом-то деле, просто до гриверов перед глазами. Чак, если честно, тот еще интриган — одни его проделки и подставы в сторону Галли чего стоят, и Томас, зная об этом, совершенно не хотел становиться новой жертвой коварных планов этого хитрющего пацана. Хотя, чтобы Томас не говорил, и в каких коварных интригах мальчишку не обвинял, он его любил, как любят своего младшего брата или хорошего друга с весьма опасными тараканами в голове. Знаете, с той самой непомерной и непонятной самому теплотой, из-за которой в итоге прощаешь любую выходку и жестокую шутку, просто потому, что иначе никак. Вот и Чак для шатена стал таким человеком: вроде и прибить мало, а вроде и похвалить за оригинальность очередного подкола хочется. — Да не боись, я тебя не сдам. Это же Ньют, на него сложно не смотреть, особенно когда он Галли отчитывает — одна умора! Ну, с этим было трудно не согласиться, на самом-то деле. Ньют же, заметив своих наблюдателей, радостно улыбнулся и, развернувшись к что-то агрессивно доказывающему ему Галли спиной, направился в сторону своих друзей. Галли же, прокричав что-то явно нелестное и на вряд ли цензурное ему в след, удалился в сторону загонов со скотиной, где, по мнению Томаса, ему и было самое место. — Привет, Томми. Чак, давно не виделись. — Ага, с самого завтрака. Томас по тебе прям соскучиться успел. Хотя знаете что? Забудьте все, что Томас говорил о Чаке — этот маленький шанк заслуживал как минимум отобранного обеда и диетического ужина. И, о да, можете поверить — шатен лично приведет наказание в силу за его столь очевидные намеки и двусмысленные фразы. От накатившей неловкости Томаса, как не странно, спас сам Ньют. Блондин усмехнулся, потрепал Чака по голове и примостился рядом с Томасом, садясь по-турецки, невзначай задевая его своим коленом и разгоняя табун мурашек по телу несчастного новичка. Длинные светлые пряди мазнули шатена по скуле, подол серой от пыли и комочков грязи рубашки коснулся его рук. Чужие же длинные ноги пристроились просто непозволительно близко — носки Ньютовых потрепанных кед упирались Томасу в бедро, отчего последний вообще позабыл, о чем они вели сей бессмысленный утренний диалог. Его уши пылали, и Томас молился, господи боже, он и в правду молился всем известным богам, чтобы Чак или, не приведи дьявол, Ньют, не увидели его столь постыдно краснеющих скул. — Томми, ты в порядке? Не прокатило. Томас поворачивается к блондину и смотрит ему в глаза — темная листва и дерево, плющ и земля на местном огородном участке. Его глаза, пожалуй, можно было сравнивать с шоколадом, вкус которого Томас не помнил, или с коньяком, запах которого он никогда и не знал. Они напоминали своей чернотой крепкий кофе, о котором Томас часами грезил среди каменных стен лабиринта, но при всем этом сейчас, в зареве раннего утра Томас отчетливо видел сладкую, тягучую карамель в отблеске несуществующего солнца. Легкие, едва заметные веснушки на носу и в зоне скул, светлые ресницы и темные брови, покусанные губы и пытливый взгляд — на Ньюта хотелось смотреть и смотреть, не отводя глаз. Хотелось касаться этих губ, хотелось целовать эти щеки, ресницы, зарываться пальцами в золото непослушных волос. И так же, видит Бог, хотелось касаться рук и слышать мелодичный смех, разговаривать удушливыми вечерами и обнимать морозными ночами, но Томас не смел, потому что такой Ньют — теплый, добрый, но все равно неимоверно сильный и чуткий никогда его не будет, не сможет быть. — Томми? — Ох, я просто, я… эм… Шорох за спиной в этот момент кажется Тому настоящей благодатью, так как он, слава тебе господи, отвлекает Ньюта от его, Томаса, горящего лица. И в эту секунду новичок уверен, что даже окажись за его спиной сам гривер — шатен вряд ли бы особо сильно расстроился, скорее даже приободрился внезапно открывшимся легкому пути побега из столь неловкой ситуации. — Да приболел он. Жуткая болезнь, знаешь, Ньют, «влюблянкой» в народе кличут — говорят, не одного шанка в могилу свела. Минхо весело смеется, Ньют улыбается, а Чак громко похрюкивает, стараясь сдержать разрывающий его на части хохот, да вот только Томасу, какая жалость, не смешно абсолютно, но он все равно героически давит из себя кривую ухмылку-оскал, пугая всех шанков в округе. Галли громко матерится где-то на скотобойне. Возможно, мясники перепутали его со свиньей. Ну, хоть какая-то отрада. — Хах, Минхо, а тебе, я смотрю, нужно было в кураторы медиков, а не бегунов идти — все болезни на глаз различаешь! — Да с вами, рапунцель, все и без медиков ясно. — Сам ты, шанк кланкорожий, рапунцель, — насупился Ньют, закатывая глаза. Томасу в это мгновение подумалось, что, наверное, это прозвище уже давно должно было закрепиться за блондином, и единственной, пожалуй, причиной, почему каждый в Глейде не зовет его так — высокая вероятность огрести первосортных тумаков в ньютовом исполнении. Или, возможно, даже в исполнении Алби или Минхо — лидер, насколько мог понять Томас, не любитель особой самодеятельности, а Минхо всегда стоял горой за свои авторские шутки и терпеть не мог подобный плагиат. И мысли эти, до того нелепые и глупые, как-то слишком плотно засели в голову новичка, почти вгрызаясь в мозг и угрожая обернуться ощутимыми неприятностями. А неприятности Томас, как ни странно, не любил. Зато сами неприятности его просто обожали. — …А как ты думаешь, Томми? — А? — Ни обращайте внимание, он все утро такой, — нагло сдал его Чак, — сидит и вздыхает, шанк мечтательный. Ньют мягко улыбнулся, кивая головой. Минхо явно хотел съязвить что-то еще, но голос блондина его остановил, заставив поперхнуться воздухом. — Томми, мы тут спорим, похож я на бабу или нет. Хоть ты скажи этим кланкоголовым кускам дерьма, что не похож я ни на какую девушку. — Кхм, Ньют, понимаешь… — Боже, только не это! И ты, Брут? — Простонал блондин, театральным жестом прикрывая лицо рукой. И, несмотря на заметное переигрывание, Томасу было безумно приятно смотреть на такого Ньюта — без напускной серьезности и складки между бровей, с такой яркой, заразительной улыбкой и заметно расслабленного в кругу своих друзей. — И что же во мне такое «женское»? — Волосы, чувак, определенно волосы. Просто непривычно, что у парня такие патлы, что любая баба позавидовала бы. Минхо весело гоготнул, Чак, боясь получить в лоб весьма увесистой рукой Ньюта, попытался замаскировать смех под кашель. Безуспешно, стоит заметить. — Боже, ну за что мне все это? — Эм, Ньют, если хочешь, то я могу тебе волосы заплести. Это не трудно, должно быть. Да и удобнее будет. — Томми, ты серьезно? — Более чем. Ньют выглядит немного прифигевшим, вконец обескураженным и каким-то непозволительно очаровательным в своем смятении, и Томас им нагло любовался, если говорить честно. — А что, Ньютти, я хочу посмотреть на тебя с косичками! Только прикинь, как остальные ахринеют — наш Ньют, гроза всех ножниц и расчесок, который только-попробуй-тронуть-мои-волосы-убью придет с косами, как барышня. — Минхо, чтоб тебя черти оттрахали, да не выгляжу я так. — Ага, продолжай убеждать себя, принцесса-хоть-одно-слово-про-прическу-я-вас-прирежу. — Томми, — блондин повернулся к Томасу лицом, и, боже, если бы взглядом можно было убить, то Минхо, наверное, уже лежал бы мертвой грудой кланка, — как мне лучше сесть, этому придурку ведь все равно нихера не докажешь. — Да ты не двигайся, я сам сяду, как удобней будет. И, пытаясь побороть ужасное смущение, Томас аккуратно присел позади Ньюта на поваленное дерево, стараясь как можно меньше касаться самого блондина. Ньюту же, в свою очередь явно не понравились столь очевидные попытки Томми ускользнуть от физического контакта, и тот нагло придвинулся ближе, спиной буквально вжимаясь в ноги Томаса и пристраивая голову меж его, шатена, согнутых коленей. Томас на секунду забыл, как дышать. А еще ему показалось, возможно, только показалось, как азиат, усмехнувшись, нагло ему подмигнул. Дожили. В полной нерешительности Томас, под довольно громкие улюлюканья Минхо и Чака, наконец, зарылся пальцами в светлые космы. Волосы у Ньюта оказались на удивление послушными и мягкими — жидкое золото течет сквозь пальцы, длинная челка падает Ньюту на глаза, и тот смешно фыркает, сдувая приставучие пряди. Томас аккуратно проводит пальцами по лбу блондина, собирает выбивающиеся локоны и перекидывает их на затылок, думая, что же можно сделать с подобной шевелюрой. На самом-то деле Томас не уверен, делал ли он какие-нибудь прически раньше, возможно, у него была сестренка, или мама, которая позволяла бы ему плести из ее, обязательно таких же, как у Ньюта, мягких и пышных волос пушистые, объемные косы. А возможно у него была подружка, что в шутку учила бы его плести простые «колоски» — шатен не знал, не помнил, и, если честно, уже и не стремился узнать, главное, что руки сами, будто проделывая это в тысячный раз, начинают перебирать пряди, переплетать их между собой странными, едва понятными узорами. Минхо ухмыляется и пускает шутку про девчачью пижамную вечеринку, но его никто не слушает: Томас — потому что слишком увлечен и погружен в процесс, Ньют же ничего не слышит от блаженства, буквально растекшись по траве довольной лужицей, а Чак, в свою очередь, очень сосредоточен на сборе и обрывании цветов в паре метров от компании. Минхо тоже расслабляется — обстановка располагает, а друзья, так явно кайфующие, вообще являют собой одно из самых очаровательных зрелищ виденных азиатом за долгое, очень долгое время пребывания в этих чертовых стенах. Ну и ладно, пусть воркуют голубки, может, хоть разберутся со своими «влюблянками», а то того и гляди весь Глейд заразят — не пройти не проползти будет, один кошмар. Томас же, аккуратно подцепляя очередной светлый локон, нечаянно задевает Ньюту шею, и тот едва ли не мурлычет от удовольствия, подаваясь навстречу теплым касаниям. Томас чувствует, как по рукам бегут мурашки, и слегка матерится сквозь стиснутые зубы — собственное желание зарыться в этот вихрь волос носом, провести по шее и уткнуться в трогательную ямочку меж ключиц не оставляет его уже который день, а эта показная доступность сейчас пьянит посильнее любого пойла чертового Галли. — Томми, ты чего? — А, да так, думаю, как лучше сделать. Слушай, Ньют, а чего ты их просто не отстрижешь? Это ж явно удобней будет. — Да пытался он, Томас, только стриженным его вообще не узнает никто. — Погодите, это как вообще? Минхо снова смеется, видно, вспомнив очередную неимоверно смешную историю, а Ньют только пожимает плечами в ответ. — Да не слушай ты этого шанка, Томми, чушь он всякую несет. А волосы я не стригу, потому что так себя комфортней чувствую. Меня тут уже эти идиоты стригли — обкромсали, как могли, но я себя стриженым все равно как-то неуютно чувствую. Словно голым по Глейду шляюсь, ей богу. Том старался, честно старался не представлять себе такого Ньюта, да вот только все его попытки успехом так и не увенчались. Кровь к ушам прилила с удвоенной силой. — А почему ты их, тогда, хотя бы в хвост не соберешь? Ньют фыркает, смешно сморщив нос. Минхо взрывается новой порцией смеха, заставляя Томаса в серьез задуматься над психическим здоровьем, да и в принципе вменяемости друга. — Да потому что зелень местная, прям как первоклашки — понравившуюся девочку за косички дергают. — Минхо, черт побери! Ньют сам смеется, слегка запрокинув голову и фактически положив ее шатену на колени, пока Томас переваривает полученную информацию. — Погодите, вы серьезно? — Хах, Томми, я же сказал, не слушай ты этого придурка. Тут только один такой умник нашелся — Галли, чтоб его черти в аду отодрали. Я пару раз хвост делал, так этот шанк как специально караулил — то дернет, то палку с репеем запустит, как маленький прямо. Поначалу это даже забавно было, только потом надоело всякие опилки из волос вычесывать. Томас против воли делает себе мысленную пометку подкинуть Галли в гамак молодой крапивы и сам не обращает внимания, как начинает улыбаться. За разговорами и беседами никто не замечает, как быстро проходит время, и лишь Чак, собравший небольшой букет местной флоры, напоминает им о предстоящем примерно через час обеде. — А за кой-черт тебе цветы? — Да я вот тут тоже решил Ньюту в прическу свою лепту внести, — самодовольно улыбается Чак, — думаю, что ему пойдет венок. — Ага, будет у нас феей огородных грядок — летать по всему Глейду и стимулировать всех к работе волшебными нагоняями. — И защищать королевство от злого гоблина Галли! Или он будет орком? Хм, а вот тут надо подумать… Минхо, как считаешь, кто хуже пахнет: гоблин или тролль? А может его драконом сделать, как в сказках? — Ага, а Томас у нас будет принцессой из башни. Хотя… не, боже упаси, чудовище какое-то получится. Томас их почти не слушал. Взяв пару цветов, он аккуратно принялся вплетать их в ньютовы волосы, пропуская через светлые пряди и крепя в переплетениях мягких кос. Ньют, на самом-то деле, их тоже особо не слушал — он откровенно млел под ласковыми прикосновениями чужих пальцев, под приятной теплотой кожи шатена, который так по-особенному, так непривычно касался его сейчас. Томас вообще какой-то чересчур особенный — слишком активный, любознательный, теплый и буквально горящий; он зажигал и распалял чужие сердца, призывая не терять надежды, хоть и провел в лабиринте от силы пару недель. И Ньюту это нравилось. Возможно, как и любому другому шанку, потерявшему всякую веру в лучшее, ему нравился этот оптимизм, который Томас являл собой. Да и все остальное в Томми ему тоже нравилось — от заразительно горящих темных глаз до коротких, торчащих нелепым ежом волос. — Держи, Томас, только аккуратней! Тут ромашка выпадает, и вот эта сиреневая хрень плохо держится, — быстро проверещал Чак, тыкая своими пухлыми пальчиками в непонятно как переплетенные между собой цветы. Шатен только добродушно усмехнулся другу. — Так может ты сам? — Неее, еще заражусь этой вашей… Минхо, как там ее? — «Влюблянка», Чак. Хотя, смотря на этих кланкоголовых, я думаю, что тут уже скорее «по-углам-обжималка» и «ночами-неспалка-пиздец-как-хотелка». — Минхо! — Вот всегда так! Сами сидят, как бабы, косы плетут, а чуть что, так Минхо! Вот что я вам сделал, а? Ньют весело засмеялся. Венок на его блондинистую шевелюру возлагать Томасу все-таки пришлось самому, но никто из парней не жалел об этом, наслаждаясь приятной близостью. Минхо что-то просипел, косясь на наручные часы. — Ну что, шанки, потопали на обед, пока Фрайпан наши порции не раздал на добавку. — Вы идите, мы сейчас догоним, правда, Томми? — Да, эм, да, да, конечно. Минхо усмехался, всем своим видом показывая, что все об их грязных секретиках и отставаниях знает, хотя сам Томас, на самом-то деле, не имел не малейшего представления о причинах Ньюта разговаривать с ним наедине. Но, тем не менее, дождавшись, пока Минхо и Чак удалились в сторону кухни, блондин повернулся к нему лицом, скрещивая руки на груди и улыбаясь своей привычной невозможной улыбкой. — Спасибо, Томми. — Оу, да я же толком ничего и не сделал… — А хочешь сделать? Ньют улыбнулся еще шире, наклоняя голову на бок, от чего собранные в косу волосы элегантно переплыли с плеч на спину, открывая для обзора его бледную шею, а венок слегка съехал набок — чертова ромашка все же выпала из общего переплетения, хотя сиреневая хреновина, вроде, держалась довольно крепко. От вида такого Ньюта сердце Томаса, и без того в присутствии блондина излишне активное, было готово выпрыгнуть из груди прямо гриверам на растерзание или Галли на умерщвление. — Знаешь, Томми, про «влюблянки» говорить пока еще странновато, но на счет «по-углам-обжималки» против ничего не имею. И, не дожидаясь реакции Томаса, Ньют, абсолютно невинно чмокнув его в изрядно покрасневшую щеку, быстро направился вслед за Минхо и Чаком в сторону возвышавшейся посреди поляны кухни. — А, и еще, если ты не против продолжения, то буду ждать тебя в семь около западного входа. Советую прихватить еды, я не уверен, что мы успеем на ужин! И, не дожидаясь ответа (ах, ну что же за дурная у этого блондина привычка), быстро ускользнул, скрываясь из вида за ветками невысоких деревьев. А Томас, в неком трансе потрогав собственную щеку, направился следом, размышляя, как бы уломать их повара отложить шатену немного еды, ведь если Ньют сомневался, то Томми теперь знал точно. На ужин они не придут. И на завтрак, возможно, тоже. И если это действительно та самая придуманная чертовым Минхо «влюблянка», то, черт, это дерьмо явно безумно заразно и опасно, потому что оно делает из смелых и сильных бегунов какую-то невинную зелень, но Томас, поверьте, этому даже рад. Галли кричал где-то за его спиной, но Томас больше не обращал на него внимания. Впереди маячил прекрасный и теплый вечер.