Vantablack

Сейчас я с точностью до мгновения могу сказать, когда все пошло наперекосяк. Не думал, что так бывает. Всего четыре секунды, и на следующий день ты просыпаешься уже совсем другим, но еще не осознаешь этого. Копание в самом себе — долгий кропотливый процесс, на который уйдут годы. Мог ли я потратить это время на что-то более полезное, чем бесконечная попытка разобраться в своих чувствах и мотивах? Конечно. Не думал, что так бывает. А тем более — что это случится со мной. Тот самый день, с которого все началось, запомнился мне краткой вспышкой. Яркой, почти что обжигающей, но столь скоротечной, что, сколько бы я ни пытался поймать за хвост ускользающие воспоминания, я лишь позволял воде течь сквозь напряженные пальцы и опадать на фирменные ботинки за пятьсот евро. И единственное, что услужливая память, кажется, выгравировала на моей лобной доле мозга — глаза Маринетт. Вы когда-нибудь смотрели в глаза приговоренным к смерти? Если думаете, что они пусты, то глубоко ошибаетесь: эти люди, как никто другой, хотят жить. Маринетт, может, и не хотела жить, но по двум черным уголькам, во что превратились ее радужки, я понял: она не хотела, чтобы умирали. Как там это называется… Vantablack? Мы никогда не увлекались телепатией, никогда не были соулмейтами и даже к тому моменту еще никогда не целовались, но ее мысль огнем прошлась по моей коже, оставляя корявые буквы на обугленных костях. «Спаси их». И я спас. О, конечно, я их спас! Я вылез из горящего ада потрепанный, кончики светлых волос тлели, но меня беспокоили только два хрипло дышащих тела, перекинутых через мои плечи. Я никогда не был качком или атлетом, но в тот день, я уверен, я бы и небо удержал, стоило б ей только попросить. Сейчас, разбирая эти обрывочные куски воспоминаний, я понимаю, что легко мог умереть. В лучшем случае обменять свою жизнь на две, в худшем — просто пополнить послужной список Бражника. Но тогда я не думал об этом. Я буквально вслепую бежал по горящему зданию, но не дымом были заволочены мои глаза — лишь два черных омута, обрамленные белоснежной склерой с россыпью красных нитей, лишали меня зрения и, казалось, даже слуха. Как у меня получилось не только выжить самому, но и спасти чету Дюпэн-Чэн? Я не знаю. Наверное, я тот самый неправильный черный кот, которому в этой жизни везло больше, чем всем остальным представителям кошачьего семейства. Может, это благосклонное влияние Леди Удачи. Других объяснений я не нашел, да и нужны они были кому? Нет. Определенно, нет. Тогда все и началось. Нулевой километр — отправная точка моего долгого пути то ли в ад, то ли в чистилище. Сразу так и не скажешь. Тогда я был уверен, что делаю все правильно. Что так будет лучше. Всем. Две недели бессонницы, прерываемой на короткие мгновения ночных кошмаров, лишь закрепили результат, и я начал встречаться с Маринетт Дюпэн-Чэн. Любил ли я ее тогда? Сложный вопрос. Она определенно мне нравилась. Но мне и бабочки в кабинете природоведения нравились, так что не буду душой кривить — я просто надеялся, что это поможет мне наконец выспаться. Если я всегда буду рядом, то мне никогда не придется наблюдать тот ужас в ее глазах, что заставил меня потерять сон и покой. И я действительно был рядом. Возможно, даже перебарщивал с этим, но пусть в меня кинет камень любой, кто не испытывал желания окружить дорогого человека максимальной заботой и уверенностью в завтрашнем дне. Днем с ней был Адриан Агрест, а ночью на патруль выходил Кот Нуар. Я крадучись пробирался в ее комнату и наконец засыпал на острых коленках, чувствуя трясущиеся пальцы в своих волосах. В моменты запретной близости мы не задавали друг другу никаких вопросов, но, к ее чести будет сказано, она не позволяла мне выходить за рамки… приличия. Другое дело — Адриан. Под его пальцами ее кожа плавилась, словно сладкий пломбир, а напряженные мышцы дрожали, пытаясь наконец достичь точки кипения. Она была довольно тихой и постоянно заглядывала мне в глаза, словно искала там что-то. И искомое нашлось. Это произошло так естественно и плавно, что я уже и не помню, когда «хочу защитить» превратилось в «хочу любить». Когда попытка оставить на ней свои следы, чтобы пометить, чтобы показать всем, что к ней не стоит приближаться, превратилась в прожигающее желание брать и дарить в ответ. Наверное, она заметила это первой. Возможно, мы даже отпраздновали эту метаморфозу длинными следами от ногтей на моей спине и чуть ли не перебуженными соседями. Перед ними, кстати, стыдно не было, а вот квами, с опаской выглядывающая из шкафа, действительно доставляла мне некий дискомфорт. Интересно, она взаправду думала, что я не замечу? Так мы решили, наверное, самую важную проблему — раскрытие личностей. Я долго ходил вокруг да около, не зная, что делать с полученной информацией, пока, взбесившись, не разложил Маринетт прямо на компьютерном столе, не обращая внимания на приглушенный писк и попытки вырваться. Я долго мучал ее ласками, но прежде чем вставить, снял трансформацию. Ту ночь я назову лучшей, а воспоминания о ней бережливо спрячу на отдельную полочку в ряд к первому поцелую и, пожалуй, к успешно сданным вступительным. И мне бы на этом успокоиться. Выдохнуть облегченно и продолжать жить, как все нормальные люди: учиться, устроиться на работу, подхватить возлюбленную на руки и перенести через порог новой квартиры. Но что-то тлело во мне, медленно, но неумолимо пропитывая внутренности ядовитым дымом. Возможно, это вина моего папаши. Если бы я узнал обо всем раньше, то, может, еще смог бы выплыть из странного марева и заново по кирпичикам собрать всю мою жизнь. Но нет, этот псих раз за разом насылал на нас акумы, сводя меня с ума своими попытками добраться до Леди Баг. Сначала я работал живым щитом, принимая на себя все удары и последствия, но вскоре и этого стало мало. Я стал… жаден. Много раз оправдывал себя, говорил, что это ради ее блага, безопасности, но лишь сейчас понимаю, что на самом деле я просто хотел монополизировать ее. Мне не нравилось, что полгорода дрочили на ее светлый образ, очерняли его своими больными фантазиями и сплетнями. Мне было мало фиолетовых следов любви на видных участках кожи, я хотел большего, и я его брал. Я прятал сережки, запирал ее дома, увозил в другой город, а однажды — даже в другую страну. Но все вставало на круги своя: в моей голове что-то щелкало, и я, рассыпаясь в извинениях, возвращал все в привычное русло, не забывая благодарить бога, что Маринетт все еще не бросила меня. Отпустил бы я ее, если б она изъявила желание уйти? Да никогда, конечно. Но сейчас мне больше незачем об этом думать. Маринетт Дюпэн-Чэн исчезла с лица земли, оставив после себя лишь светлые воспоминания и рыдающих близких. Я, конечно, тоже рыдал. Я плакал, когда клал на ее могилу белоснежные, словно очищенные акумы, цветы, но делал это не из-за боли — я был счастлив. Провернуть все оказалось проще простого. Несколько тысяч евро и известное имя — и любой готов мне ноги целовать, исполняя самые безумные и ненормальные капризы. Я бы никогда не воспользовался состоянием семьи, если бы не любил ее до одури — скорее бы руки себе отгрыз, чем опять напомнил общественности, что являюсь сыном Габриэля Агреста, чертова психа, что столько лет отравлял нам жизнь. И теперь она в моих объятьях. Тонкая, хрупкая, словно стебель лилии, лежит, обхватив меня руками и уткнувшись носом в мои отросшие волосы. В комнате нет окон, но я знаю, что еще рано, поэтому не спешу будить ее — лишь лениво скольжу пальцами по выступающим позвонкам, раз за разом пересчитывая их в уме. Маринетт спит спокойно — так, как никогда не спала до этого. Ей больше не снятся кошмары, ей не о чем тревожиться, ведь я рядом, готовый разделить каждое мгновение ее грусти или радости, готовый весь мир подарить любимой, стоит ей только улыбнуться и назвать меня по имени. В нашей квартире всегда темно, но я обещал ей море, а Адриан Агрест всегда выполняет свои обещания. Документы оформлены, билеты куплены, и лишь девять часов отделяет нас от приземления в рай, где куда ни глянь — везде синие воды океана. Но пока она отдыхает, улыбается во сне, прижимается ко мне еще ближе, а я поднимаю руку, чтобы дотронуться до кожаного ошейника на ее жилистой шее и провести пальцем по изящной цепи. Сначала это было необходимостью, сейчас — привычным аксессуаром, от которого Маринетт, кажется, даже начала получать извращенное удовольствие. Но не мне ее винить за это. С исчезновения Маринетт Дюпэн-Чэн прошло уже два года. Наверное, самые тяжелые двадцать четыре месяца в моей жизни. С появления Маринетт Агрест тоже прошло два года. И она — самый счастливый человек на свете. Я сделал для этого все и останавливаться на достигнутом не собираюсь. Жалею ли я о чем-нибудь? Да нет, наверное.