The duchess

У княгини Анариетты точеный подбородок, приподнятый высоко, так, чтобы видно было, что она — главнее всех. У княгини Анариетты орлиный взор сверху вниз, покуда кто-то преклоняет перед ней колени неловко, неумело. У княгини Анариетты слова хлесткие, точно приказы, даже если она с кем-то на приеме болтает о погоде да винах. У княгини Анариетты внутри стержень из стали и серебра. Княгине Анариетте не идет черный. Не идет подрагивающий подбородок, не идут застланные слезами глаза, не идет срывающийся голос. Не идут траурные одежды и тишина фамильного склепа, где паутина зависает над их головами, а сырость хватает за руки и не дает сделать вдох. У княгини Анариетты из груди рвется сорванный хрип. У него — отчаянный вопль. Сильвия-Анна — не та, по кому стоило бы убиваться, мысленно говорит он Анариетте. Сильвия-Анна была плохим человеком, мысленно говорит он Анариетте. Сильвия-Анна не достойна княжеской скорби, мысленно говорит он Анариетте. Мысленно — а вслух не произносит ничего. Только смотрит несколько грустно в спину ей, на опущенные хрупкие плечи, едва подрагивающие от всхлипов, на траурный платок, накинутый на высокую прическу. Только подходит тихо, но неловко гремя доспехами, и кладет ладонь на плечо Анариетты, высокой неприятной тенью нависая над гробом Сильвии-Анны. Только смотрит молча на цветы, лежащие на холодной крышке, да на трясущиеся тонкие руки, прижатые к резко вздымающейся груди. Только стоит рядом, молчаливым участием сжимая худое плечо, опущенное под тяжестью ноши. У княгини Анариетты внутри стержень из стали и серебра. Княгине Анариетте не идет черный. Не идет подрагивающий подбородок, не идут застланные слезами глаза, не идет срывающийся голос. Княгине Анариетте не идут траурные одежды. Но кого бы волновало его мнение?