Между строк

Можно ли назвать лицемерием то, как ты скрываешь истинные эмоции, смеясь, когда совсем не смешно, запихивая в себя еду, от которой тебя тошнит, даже отпивая пиво из жестяной банки, чтобы окружающие считали, что в тебе осталось хоть немного привычного восемнадцатилетнему подростку? Я чувствую себя лжецом еще с тех пор, как последний друг ушел из моей жизни два года четыре месяца тринадцать дней назад. Я даже не знаю, есть ли у меня вообще душа. Возможно, с тех пор она еще помоталась внутри меня, словно тряпка, привязанная к шесту мальчишкой, но в конце концов ожидаемо сорвалась и улетела, подгоняемая ветром, в неизвестном направлении. Возможно, он мог подобрать ее и продать в одной из подворотен с узкими дверями, ведущими в сомнительные заведения, где по одному только встречному взгляду определялась твоя дальнейшая судьба и здоровье. Возможно. Риккардо вжимает правую педаль в пол, отчего я чувствую себя куколкой с трясущейся головой, какие обычно ставят себе в машину дальнобойщики. Мы знаем друг друга полтора года, за которые ни разу не ночевали раздельно. Отчасти причина в том, что я ни разу не выходил из квартиры, если не было необходимости в художественном оборудовании. Зачем куда-то идти, если все пути заранее известны, а белый холст может стать самыми разными картинам, и зачастую даже сам творец не знает, что его ждет ближе к завершению работы? Риккардо с ревностью ко мне относится, не разрешая покидать нашу общую обитель без разрешения и веских причин, но я не говорю ему, что давно перестал хотеть выбраться из этой бетонной клетки с отклеившимися обоями. Меня настигла бескомпромиссная апатия, умело замаскированная от посторонних глаз. Все, что я вывел выше, и есть подтверждение тому, что у меня нет души. Не сказать, что я чувствую внутри себя пустоту, пожирающую меня изнутри, нет, тут что-то иное. Просто я жил с сильным чувством эмоциональной привязанности к чему-то, чего я не видел, а потом это что-то ушло, а я даже и не понял, когда. Риккардо не в курсе. Я не хочу, чтобы он знал о том, что я больше не скрываю внутри, поэтому для него я сохраняю то непроницаемо счастливое лицо. Риккардо думает, что заботится обо мне, но это я забочусь о нем, причем куда менее открыто и не по-собственнически, в отличие от него. Что более весомо — сказать на прощание: «Чарли, не открывай незнакомцам» или разорвать найденные на пороге предложения об опасных, но выгодных в материальном плане сделках, прежде чем истинный получатель их обнаружит? Я пользуюсь частыми уходами Риккардо с утра и до поздней ночи, но из-за меня он возвращается живым, даже не калекой, а полностью здоровым. И во всем он винит свой несуществующий профессионализм и удачу. На самом деле Де’Карли — огромный магнит для неприятностей, а я поглотитель электромагнитных волн, рвущихся к нему со всех сторон. Встреча с Риккардо разделила наши жизни на «до» и «после». Не потому, что она была чем-то историческим и особо знаменательным, просто мы оба стремились если не забыть прошлое, то уж точно никогда к нему не возвращаться, даже в разговорах. Потому мы молчаливо согласились с тем, что никто не будет задавать лишних вопросов о минувшем. Но иногда, между делом, один из нас может обронить пару слов о том, что нас сопровождало в жизни «до». Будь то место, где Риккардо впервые попробовал кофе, будь то детский кошмар, вспомнившийся мне при виде мигающего фонаря за окном. Эти случаи не раскрывали наши прошлые образы, не были паззлом, который потом можно было сложить воедино и получить целостную картину, они просто существовали. И после них, несомненно, нужно было продолжать говорить, ведь любая секунда промедления превращалась в неловкую паузу, выдающую в себе нежелание говорить о «до» обеих сторон. … Я упомянул его пару абзацев назад. Он был моим близким другом задолго до Риккардо, и только он видел меня с душой. Иногда я думаю, что это именно он утащил ее с собой, когда в тот вечер оставил меня стоять на платформе под цокот тысячи женских каблуков и гудки отправляющихся обратно поездов. Мы не прощались так, как это делали ребята из голливудских фильмов под звуки капель дождя и трели на фортепиано. Поправив непослушные кудри в последний раз, он необычно серьезно смерил меня пронизывающим взглядом, хлопнул по плечу, а затем скрылся за железными дверьми, будто простился не с лучшим другом, а с надоедливой двоюродной сестрой, которую видел пару раз в жизни. Мы оба не до конца верили в то, что происходит, но были предупреждены об этом еще неделю тому назад, когда он после очередной нашей встречи в кафе возле университета внезапно бросил: «Я уезжаю. Отцу дали более высокую должность на удаленке. Сегодня я забрал документы». Вместе со скрежетом качнувшегося и поехавшего поезда постепенно уносились от меня и глупые шутки, и ребячество, и темно-зеленые очки, за которые все ребята так любили этого весельчака, которому только дай привлечь к себе внимание. Я стоял минуты две на сухом асфальте, ощущая ветерок от набирающего скорость состава, а затем у меня с языка сорвалось: «Вару…» Мы больше не списывались. Отчасти я так и знал, что Вару не будет себя привязывать к кому-либо (в том числе и ко мне) и мгновенно оборвёт все связи в случае переезда, но от этого мне не было легче. Только когда он покинул меня, и я смог окинуть взглядом всю картину под названием «Былое», что создалась из соединяющих нас с ним моментов, я понял, насколько много для меня значил этот человек. Его ненавидели, обожали, боялись, старались обрести в нем покровителя, словом, он не оставлял равнодушным никого. Вероятно, это в нем и прельстило меня. Он стал моей музой, ради и во имя которой я творил. Вместе мы могли свернуть горы, и если мы не сворачивали их каждый божий день, то я не знаю как еще обозначить нашу дружбу. Мы веселились, творили то, за что в нашем возрасте сажают за решетку, а ночью лежали на крыше его дома и гладили бродячих кошек, которых он регулярно подкармливал, говоря, что и он сам, и я в какой-то степени бродячие коты. В каких-то моментах мы были очень похожи, отчего наша дружба стала крепче титана, но одновременно с этим его характер перекрывал даже мою терпеливость, отчего мы ссорились. В тот день мы провели вместе замечательные три часа, делая вид, что это не Вару уедет навсегда. Это первая игра в лицемерие. Вторая — с Риккардо. Уже тогда я начал тренировать себя, словно зная, что меня ждет в будущем. Поезд гудел так сильно, что у меня заложило уши, и пока я бежал по платформе, пытаясь не сбить прохожих, я ужасно боялся, что Вару что-то закричит мне, а я и не услышу, но внутри я прекрасно понимал: он выстоит наше расставание молча. Раздувать из этого трагедию или детскую травму я не собираюсь. Это лишь случай, да, один из тех случаев, которые изредка проскальзывают в мою голову, но никогда не проскользнут в общении с Риккардо. Тот, словно улышав мои мысли, оборачивается на меня. Я этого не вижу, но улавливаю краем глаза его движения слева от меня. Делаю вид, что засмотрелся на огромный рекламный щит впереди, немного по-дурацки сжав губы трубочкой и подавшись вперед. Де’Карли будто хочет что-то сказать, да так и не решается, вновь устремляя свой взгляд на дорогу. Как я уже и сказал, прошлое для меня больше не имеет значения. Я лишь стараюсь построить свое будущее, максимально тихо, чтобы никто не догадался, что у меня нет души. Хотя иногда она отражается в глазах бездомных кошек, что пронизывающе, почти как Риккардо, смотрят на меня. Но это уже так, между строк.