Кривое отражение

Джим обожал свое отражение в зеркале. Слишком яркие глаза для такого холодного цвета, слишком прямой нос при всех бесчисленных драках, слишком золотая кожа для того, кто предпочитает ночь, слишком нежные, полные губы для того яда, что с них неизменно слетает. Всего – слишком. И в этом весь он. Джим обожал свое отражение в людях. Желание и страсть на губах бесчисленных подруг, или злость и растерянная беспомощность в лицах взъерошенных завсегдатаев бара (Джим и не грубил им даже, просто говорил правду). А еще были зависть и восхищение в глазах сокурсников, и теплая усталость в ворчании Боунза. Уважение и признание экипажа в каждом отклике на его приказ, незамутненное желание убить в каждом столкновении с ним врага. Жизнь была так проста и так замечательно прекрасна, пока Джим не столкнулся с ним, с этой тьмой за стеклом. - Игнорируя меня, вы погубите всех, кто находится на борту корабля. «И правда, - размышлял Джим, вернувшись к камере гауптвахты, - тьму нельзя игнорировать. Нельзя. Нельзя. Нельзя». У Джона Харрисона слишком теплые, слишком живые глаза для такого холодного цвета. - Ты – преступник! Я видел, как ты убивал ни в чем не повинных людей! У меня был приказ уничтожить тебя! И жив ты до сих пор лишь только потому, что я тебе позволяю! Так что закрой! Свой! Рот! Да, рот. Слишком чувственные губы для того, кто… слишком. Джим так привык любоваться собой во всем многообразии отражений, что в Харрисоне тоже пытается разглядеть себя. Пытается, а вместо этого сам ощущает себя чужим откликом, чужой тенью. И кому он выплевывает все те обвинения – тому, кто за стеклом, или тому, кто в нем отражается? И сами собой вереницы событий преломляются в иную картину, словно кто-то из прихоти повернул калейдоскоп: Джим нарушил Первую Директиву. И этим едва не убил Спока. Рапорт Спока привел к понижению адмирала Кристофера Пайка до капитана. Капитан Пайк застрелен на экстренном совещании. Внимание! Не будь Пайк капитаном, его не было бы на совещании. Раз. И картинка снова изменилась. Как в калейдоскопе. И судьбы людей в руках безалаберного мальчишки. Два. И Пайка больше нет. Три. И «Энтерпрайз» на территории врага. Четыре… Так кто же здесь настоящий убийца? Джим ненавидит его. Ненавидит, и с ужасом осознает, что ровно так же ненавидит себя. В той же мере, по той же вине. Он приходит снова, не может не прийти. Человек по ту сторону – настоящее совершенство, и эта мысль не отпускает. Даже совершенство станет кривым, если расставить вокруг кривые зеркала. Кривые... обстоятельства. - Мой экипаж – это моя семья, Кирк. А чего бы ты не сделал ради своей семьи? Джим молчит, не смея озвучить ни единого согласия. В голове не укладывается, насколько они с Ханом похожи, насколько одинаково мыслят, на сколь многое готовы ради своих людей. Джим боится, что всем это станет очевидно. Так похожи, но… Джим хуже. Хан – он честен. Благороден. Смел. А Джим… Джим – трус и изворотливый лжец. И торгуясь с Ханом за его помощь, намеренно меняет тему, задавая неуместный вопрос Боунзу о судьбе триббла. Для всех – всего лишь невинный вопрос, но для Хана – намек, обещание договориться наедине, без лишних свидетелей. Так, по крайней мере, понял бы все Джим. И так все понял Хан. Это как в шахматах. Джим просто получил возможность для превентивного удара. И он ударил. Потому что Хан опасен. Но не тем, что он террорист или сверхчеловек. Просто Хан не отражает собой Джима. Напротив, это Джим – отражение Хана. Отражение в самом кривом из возможных зеркал. В конце, Джима награждают, его чествуют как героя там, на площади, в сиянии полуденного солнца. А Хан во тьме, спит, видя ледяные сны. Все правильно. Все справедливо. И только где-то в мозгу навязчивым молоточком не дает покоя мысль, что весь этот мир – гребаное Зазеркалье, мир наоборот. И все настоящее в реальности, здесь имеет искривленную суть. Или, погодите-ка… может, неправильный здесь все-таки не мир, а...?