Но пока..

Стою. Смотрю перед собой, прикусив язык до металлического, солоноватого привкуса на губах. Чувствую, как разрастается медленно и мучительно пустота внутри, сжирая душу, тело, сознание. Все, что только можно сожрать. И что нельзя тоже. Этой пустоте вообще без разницы, съедобен ты или нет. В голове эхом отбивается чавканье и хлюпанье еще свежей плоти, омерзительный хруст хрящей и костей, треск рвущейся под пальцами кожи и гогот дождя. Щекочет обоняние, заставляя внутри все свернуться плотным рвотным комком, запах выпотрошенных внутренностей, которые размозжены были по стенам всего переулка, стекая рваными кляксами вниз, заливая и без того влажный асфальт, чтобы слиться с чистой небесной водой и алыми ручьями обратить в одну бесконечно-красную картину городские дороги. А колени чуть подрагивают, предательски подкашиваются, и только страх заставляет держаться на плаву, не упасть в лужи дождя (или, может быть, крови, кто будет разбираться?). Страх, что он услышит. Что обернется, пожрав душу теми пронзительными, окрасившимися в золотой глазами. Что медленно поднимется, снова улыбнувшись, как когда-то тогда, по-доброму, привычно мягко и тепло. Что подойдет ближе, прошептав одними губами только ему известную фразу, ведь до слуха не дойдут слова, увязнут в шуме улиц и ее панике. Что скользнет привычно по щеке, оставив на ней красную полоску, зарываясь длинными сильными пальцами в темные локоны, все еще улыбаясь чисто и невинно, пока губы, подбородок, нос, скулы, да все его лицо обрамлено в кровавый узор. Что, как это было раньше, потреплет по голове, ленно перебирая пряди, продолжая шептать, не видя, во что он превратился. А взгляд, — мой собственный взгляд, — будет прикован к туше разорванного арранкара. Если это вообще арранкар. В этой массе уже сложно будет разобрать хоть что-то отдаленно напоминающее живое-неживое существо. Простая бесформенная каша, стекающая по переулку на улицу, ниже-ниже-ниже, на главную дорогу, а там в канализацию. Но пока. Пока только тихое чавканье в переулке. Пока только рыжая копна волос, закрывающая лицо того, кто превратился из героя в исчадье ада. Пока только ожидание и безумное желание проблеваться. *** Стою. Смотрю перед собой в прозрачное стекло закрытого сектора исследовательского корпуса. Чувствую, как уже ничего внутри не осталось. Все выжрали когда-то карие глаза, теперь покрывшиеся золотой пленкой безумия. Все выжрала звенящая пустота, та самая, которой глубоко безразлично, насколько ты сильный, мужественный, храбрый. Она просто ест и ест себе. Слышится приглушенное жужжание избыточно-светлых ламп, которых тут слишком много. Глаза режет белый цвет, покрывший все здешние стены, потолки, мебель, одежды. Все сияет чистотой, отчего проявляется избыточная осторожность действий, ведь хочется сохранить хотя бы эту чистоту. И там, за стеклом, в этом белесом мареве, лежит он. Посреди обитой мягким материалом комнаты, подобно грязному пятну, которого тут не должно быть. Наверное, потому что именно его тут и не должно быть. Но вот, как же все сложилось. Слишком красивый и изящный для этого места, облаченный в слишком темное одеяние, со слишком рыжими волосами и слишком яркими глазами, немного поблескивающими в свете ламп. И улыбается. Мягко, трепетно, невинно. Чисто, по-детски, почти любя. Хотя что тут можно любить? Чертову обивку? Чертовых докторов? Чертово все, что только и делает, что старается доломать его изо дня в день? И коленки от этого предательски подрагивают, подкашиваются, и снова-снова-снова только страх держит на никому ненужном плаву. Хочется кричать. Хочется разбить это ненавистное стекло. Хочется проснуться в холодном поту от этого невозможного кошмара, который просто не может быть реальностью. — Не верьте этому, Кучики-сан. — Акон бесшумной поступью приближается, кладя крупную, жилистую ладонь на плечо. От него несет медикаментами и спиртным. А еще. Он тоже белый. — Ему просто вкололи успокоительное… Они всегда очень обаятельные, когда спокойные. Удивительно, да? При жизни вроде ничего такого не было, а сейчас просто… — Он все еще жив. Слышу, как хрипит собственный голос. Не верю даже, что это мой голос. До слуха доносится рваный вздох. Какой-то необоснованно горький и разочарованный. — Нет, Рукия… Это уже не Куросаки. — рука соскальзывает с плеча, шелестит белая ткань, скрипят о мрамор специальные каблуки. — Вам стоит уже перестать быть столь наивной. И он уходит. Наконец этот ученый уходит. И сколько же желчи в этом. Титуле? Звании? Имени? Неважно. Сейчас роль играет только то, что я снова одна. Нет. Не так. Мы с ним вдвоем. И необычайно страшно, что рыжий юноша за прозрачным стеклом сейчас обернется, а его глаза все еще золотые. А он все еще похож на хрустальную куклу с застывшей, изогнутой одной дугой улыбкой. А он все еще не он. Но пока… Пока только жужжание белых ламп. Пока только темная и красивая фигурка того, кто превратился из героя в исчадье ада. Пока только ожидание и безумное желание проблеваться. *** Стою. Смотрю перед собой сквозь тонкую пелену безразличия, когда до слуха доносится неразборчивый говор капитанов. Белое, — как же я ненавижу этот цвет, — хаори неприятно жмет на внутренний мир, утягивая его тысячей лент. Будто в попытке оплести бездонное ничего вокруг, чтобы создать видимость того, что что-то там все-таки есть. И видимо получается. Потом на ватных ногах выхожу, открываю хрупкие ставни, пока пальцы скользят по лакированному дереву. Вижу сквозь дымку, как подходит счастливые товарищи, что улыбаются ярко, солнечно, живо, когда мне вновь и вновь приходится медленно проползать через плотное молочное марево, которое никто так и не увидел. У всех солнце. А мое черное солнце сейчас остается грязной кляксой на белом полу. Во позвоночнику проходит легкая дрожь, когда всем своим телом ощущаю мягкое объятие, неуверенный поцелуй и сильные пальцы в волосах. Обоняние цепляет запах спиртного. Это Ренджи? Да, наверное. Перед глазами мелькает красное пятно, но оно молчит. Оно понимает. И вот, увязнув в чужих объятиях, улыбаясь максимально правдоподобно, ведь сегодня настоящий праздник, цепляя запахи, образы, пятна, голоса и даже порой настоящие слова, понимаю, что вроде еще жива. Слышу, как уже совсем немного пьяная Моцумото, цепляя под локоток Ренджи и Хисаги, что визгливо верещат, но особо не сопротивляются, говорит о том, что я обязательно должна буду явится на сегодняшнюю пьянку, как виновник торжества и такого великого повышения, которое я возненавидела также, как чертов белый цвет. А они удаляются, щебеча между собой. Я же снова спускаюсь на самое дно. Потому что мне нужно услышать именно его скупые, немного неразборчивые поздравления. Жизненно необходимо увидеть эти прекрасные кислотно-золотые глаза, мраморную кожу, рыжую копну волос, в которых уже понемногу начинает мелькать седина. Услышать, как на ломаном японском он произносит заветное: «Поздравляю тебя, крольчонок. Ты заслужила». Ведь я действительно заслужила. Его старания, его взгляд, его немного небрежные касания, из которых утекает контроль с каждым днем. Я все это заслужила. Но пока… Пока только грохот громоздкого лифта, в котором нестерпимо воняет металлом и смазкой. Пока только мечты о том, что она увидит в добром здравии того, кто превратился из героя в исчадье ада. Пока только ожидание и безумное желание проблеваться. *** Стою. Смотрю во все то же прозрачное стекло все того-же закрытого сектора исследовательского корпуса. Пальцами чувствую его холод, но продолжа верно держать ладонь на гладкой поверхности, глядя в бесконечно любимые золотые глаза того, кто стоит там, за этой преградой, и точно также держит руку. Держит, мягко улыбаясь, что видно проступающие на щеках ямочки. И чувствую, как внутри увитая белыми лентами пустота медленно заполняется от вида, что у него вроде все в порядке. Мне так кажется. Если верить заметкам, он уже совсем перестал говорить. Молчит, как рыба, не произнося ни единого звука, будто ему в один день просто вырезали голосовые связки. Но мне это не важно. Я ведь знаю, что они просто не слышат его шепот, который звучит у меня в голове также чисто, как и раньше. Если верить заметкам, он уже совсем потерял личность, оставив только голые инстинкты и животные желания. Разрывает глотки всяк туда входящего, голыми руками вырывая позвоночники, без разбору, просто потому ему нужно утолить пустоту, которая осталась внутри. Или, возможно, потому что это его веселит. Но мне это не важно. Я ведь вижу, что они смотрят лишь на стеклянную поверхность, что они просто не видят, как он любит, радуется, ластится сквозь холодную гладь, чтобы быть ближе-ближе-ближе, потому что он тоже очень скучает. Я чувствую это. Но меня никто не слушает. И ладно. Его внимания мне хватает сполна. А пока усердно работаю, ведь иначе меня просто перестанут пускать в этот белый ад на двоих. Я четко планирую график, записывая каждую минуту. Я нормализовала режим сна, питаясь исключительно определенным списком продуктов, проводя тренировки каждый день, не беря в рот ни капли спиртного, потому что только так я смогу позже ложится и раньше вставать, сохранив необходимые силы. Чтобы вечером я смогла побольше времени провести у прозрачного стекла, подальше от алой кляксы с бутылкой саке, которая когда носила в моей памяти имя Абараи Ренджи. И сейчас я снова получаю заветную плату за свои старания. Пусть еще под камерами, под чужими взглядами, однако, знаю, осталось совсем немного до долгожданного касания. Но пока… Пока только холод стекла в бесконечно белом корпусе. Пока только рука с длинными сильными пальцами того, кто превратился из героя в исчадье ада. Пока только ожидание и безумное желание проблеваться.