Подсолнух и чертополох

В любви Александру Христофоровичу везло как утопленнику. Настолько, что по здравом размышлении к тридцати годам он решил-таки связать себя узами брака скорее по дружбе, чем из-за нежных чувств. Тоже оказалось так себе решением. Злосчастный браслет на предплечье цвел иногда смешными пушистыми чертополохами, Саше никак не удавалось представить кого-то, кому подошел бы такой цветок. Супруга, в первый раз глянув на распустившиеся цветы, под бокал вина тихо хмыкнула, и сказала, мол, тебе, Сашка, под твой колючий характер только пару с чертополохом. Ты, Сашка, - сказала, - тот еще кактус. Не сказать, что они больно хорошо друг друга знали, хоть и поженились расчетливо, спокойно и взвешенно. Ирка сама была той еще язвой и по поводу развесистой акации на её белоснежной коже Саша предпочитал не возникать. Да все равно тоскливо бывает вечерами. Ира по свету разъезжает с выставками - художница, притом известная, а Саша вообще из Питера редко выезжает, разве только на дачу в Подмосковье. Работы много, всегда много, а меньше не становится. Можно было бы на помощников большую часть переложить, но Бинх всегда считал - хочешь сделать хорошо, сделай сам. Потому и сидел в кабинете допоздна, окончательно убивая зрение над бумагами, как назло пропечатанными отвратительно мелким шрифтом. Обычно, когда он выходил из Академии, за высокими окнами уже начинало темнеть, а в большом здании оставалась только группа таких же трудоголиков, как он сам, и охрана - студентов в такую пору уже не бывало, разве что совсем отчаявшиеся подкарауливали преподавателей в надежде на пересдачу, помощь или снисходительность. К ректору студенты приставать вообще не рисковали. Бинх прекрасно знал, что в кругах Академии считалось, что характер у него тяжелый, равнодушный, а иногда еще и язвительный. Для управленца качества, несомненно, ценные, но по сути дела Саша с удовольствием хоть иногда позволял бы себе быть покладистым, может даже чутким, и внимательным. Только не с кем, с Ирой мягкости лучше не проявлять - вцепится и выпотрошит, творческая натура, просто по привычке. Сидящего на ступеньках Академии пацана, совсем юного, первокурсника, наверное, Саша начал замечать из-за того, что тот с потрясающей периодичностью морозил обтянутую черными джинсами задницу на каменных ступенях как раз в то время, когда Бинх по ним спускался. Так и хотелось его за ухо взять, приподнять и отчитать за столь отвратительное пренебрежение собственным здоровьем, все-таки, как ни крути, в Академию мальчишка как-то поступил, а значит не дурак. Останавливала Сашу только привычка не лезть в чужие дела. Во всяком случае, весь сентябрь останавливала. В октябре температура опустилась настолько, что утром пришлось доставать тонкие кожаные перчатки, не пригодившиеся прошлой теплой весной, и кутаться в кашемировый шарф всю недолгую дорогу от парковки до дверей Академии. К вечеру еще и ветер поднялся. Про пацана, сидевшего весь сентябрь на ступеньках и что-то остервенело строчившего в мобильнике, Саша вспоминает еще убирая бумаги со стола в сейф, прежде чем начать собираться домой. Остается надеяться, что тому достанет ума не продолжать свой дурацкий флэш-моб, еще не хватало, чтобы бестолковый студент насмерть замерз на ступеньках Академии. Андерсен бы аплодировал стоя такому сюжету. Но маленький паршивец обнаруживается все там же, в той же тонкой куртке, в кедах, с мобильником в руках и папкой с бумагами в качестве прослойки между ледяным камнем и филейной частью. - Вы, юноша, лелеете надежду насмерть здесь замерзнуть? Весь сентябрь вам не удавалось, но, поверьте, судя по прогнозу погоды, к середине октября вы претворите свой план в жизнь. Мальчишка задирает голову, широко распахивая светлые, не различить в темноте какого цвета глаза. Всего мгновение ему требуется на узнавание, а потом начинается сущая катастрофа. Вскакивая на ноги, он роняет из рук телефон, молниеносно наклонившись, успевает поймать его в воздухе, подскальзывается на заледеневшей папке и начинает опасно крениться, неловко взмахивая руками - Саша едва успевает поймать за запястье, сильно сжав и дернув на себя. Темно-синяя папка с бумагами неспешно скользит до самого низа лестницы под взглядами Саши и нервно вздыхающего пацана. - Серьезно? - вздыхает Александр. - Если вы убьетесь на лестнице моей Академии, я вас практикантам судмедам отдам на растерзание. - Спасибо, - вдруг расплывается в улыбке пацан, переведя дыхание. У него просто чудовищный о-кающий акцент и совершенно обезоруживающая улыбка. Саша только цокает раздраженно, запоздало выпуская из хватки холодное, тонкое запястье. Пацан тут же сбегает вниз по ступенькам, подхватывает злосчастную свою папку, и возвращается назад, к успевшему немного спуститься Бинху. - Спасибо, Александр Христофорович, - повторяет снова, сумев, кажется, вообще все гласные заменить на букву “о”. - Чего вы сидите-то на лестнице? - наконец интересуется Саша, решив, что раз уж вмешался, то все надо выяснить. - В холле ждите, не запрещено, если шуметь не будете. - Да я шуметь-то не шумлю, - студент застенчиво опускает глаза, теребя в руках папку. - Так удобнее просто. А то пока я выйду, пока то да сё, кто меня ждать-то будет? Друзья меня по вечерам до дома подкидывают, вот и жду. - Зимой тоже так ждать будешь? - неодобрительно ворчит Саша. - И что, твоим друзьям две лишних минуты подождать трудно? - Трудно, - соглашается пацан, коротко кивнув. - Город большой, я никак не сориентируюсь здесь. - С такими друзьями пора бы учиться. Как тебя зовут-то? - Андрей, - бормочет мальчишка, окончательно выбитый из колеи. - Тесак. Валерьевич. Саше нужна секунда, чтобы собрать это в единую картину. - Далеко живете, Андрей Валерьевич? Студент краснеет так, что впору пожарных вызывать, но называет-таки адрес на другом конце города. Саша никогда и ни в чьи дела старался не лезть, потому что каждая беда его цепляла за живое. Словно лично касалась. На первых порах это, вкупе с профессионализмом, трудолюбием и аккуратностью, служило ему хорошую службу, он к тридцати пяти головокружительную карьеру сделал, а потом уже тяготить начало. Любят люди садиться на шеи сочувствующим. - И скоро вас заберут? Андрей косится на телефон и качает головой, непонимающе нахмурившись. - Пойдемте, подвезу вас сегодня. Сил нет смотреть, как вы мерзнете. - Да я не… не сильно мерзну, Александр Христофорович, - бормочет Андрей, тем не менее следуя за Сашей к парковке. Вечером за ужином Саша себя за проявленную несдержанность корит. Ну виданное ли дело ректору подвозить студента первокурсника, семнадцатилетнего пацана, к тому же? Слухи какие-нибудь мерзкие наверняка поползут. Может и обойдется, конечно, сколько можно за хорошее отношение к людям расплачиваться? Больше всего Саша опасался даже не сплетен, которые расцветали буйным цветом, стоило самому молодому ректору Академии сделать хоть половину неосторожного шага. Стоило постоянно быть язвительным и равнодушным “кактусом” - вот уж спасибо Ирке за прозвище, даже в мыслях намертво прилипло, - чтобы сплетни вяли, едва успев набрав силу. Больше Саша опасается снова Андрея в такую холодину увидеть на ступеньках. Потому что - что с ним тогда делать? Опять подвозить? Так он не извозчик. Бросить там - тоже неловко. Дурацкая ситуация, да еще и чертополох на плече, года три Бинха не беспокоивший, другого времени не нашел, чтоб зацвести. Приятное, расползающееся теплом по венам ощущение как нельзя хуже контрастировало с внутренним сашиным раздраем. Ко всему прочему устал вечером как собака - малодушная мысль поработать подольше, чтобы избежать неловкости, уже не кажется привлекательной. Секретарша ушла как положено, в пять, Саша протянул до семи, начав уже клевать носом и очнувшись только от осторожного стука в дверь. - Вы извините, Александр Христофорович, но я только поблагодарить хотел, - солнечно улыбается Андрей с порога, и сейчас Саша к чему-то замечает, что глаза у него серо-зеленые, спокойные, как травяное море. - Не знал, что вам нравится. Вот… В руках у Саши оказывается плитка молочного шоколада - очень кстати, учитывая усталость и дурное настроение. - Я подумал над вашими словами, и решил, что вы правы, конечно, - продолжает Андрей с этим своим жутким прононсом. - Поеду сегодня на метро. Надеюсь, не заблужусь. И улыбается так светло, что Саша, завороженный кажется, сам не вполне отдает себе отчет в своих действиях - за каким-то чертом вытаскивает из внутреннего кармана пиджака визитку с личным номером и протягивает мальчишке. - Но если уж заплутаешь, звони, - произносит Саша. Та самая его влюбчивая да падкая на светлые улыбки часть, которой молчать бы лучше, особенно когда разговор идет с несовершеннолетним мальчиком-студентом. Но какая улыбка-то, Господи. Застенчивая и искренняя. От такой даже некрасивое так-то лицо кажется притягательным. - Спасибо, - снова благодарит Андрей, осторожно сжимая пальцами клочок плотной бумаги. - До свидания, Александр Христофорович!

***

С той самой шоколадки с фундуком Саша и стал невольно выхватывать взглядом из безликой толпы студентов неулыбчивого, застенчиво-тихого обычно Андрея, расцветающего своими искренними улыбками каждый раз, как встречался с Бинхом взглядом. Студентом Андрей оказался прилежным, не по всем предметам успевающим, но в целом весьма старательным - Саша не удержался и полистал на досуге его личное дело. На ступенях он больше не мерз, по оставленному номеру не звонил - видимо, разобрался-таки с общественным транспортом, и на пару месяцев все общение в общем-то свелось к быстрым, мягким улыбкам Андрея и сдержанным кивкам Саши. Да и с чего бы больше? Но улыбки эти ловить очень приятно было. Даже грустно было иногда вечером задуматься, что когда-нибудь мальчишке надоест эти улыбки на Бинха расточать - кого подходящее найдет. Оно и к лучшему, конечно, да и Саша к подобному привык. Но пока что приятно. Незаметно подкрадывается декабрь, заметая северную столицу снегом, а фасады домов разноцветными гирляндами. Новый год Саша с детства любил, хоть и не считал семейным праздником. Праздновать с Ирой всегда было дурной идеей - для этого пришлось бы выехать куда-нибудь в Париж, Лондон, Берлин, или куда там Ирку опять понесет, и хотя бы приличия ради притворяться любящим супругом, если уж приехал. Притворяться - особенно любящим супругом - Саша не переносил, да и куда больше шансов было поставить Ирку в неловкое положение своим присутствием. Все-таки у них в богемной тусовке семейные ценности считались тем еще моветоном. Обычно он просто позволял приятелям в конце декабря вытащить себя в какой-нибудь в меру пафосный клуб, где было маловероятно встретить кого-то из их студентов, а под бой курантов мерно надирался коньяком с книгой и какими-то нехитрыми закусками. И, кстати, чувствовал себя вполне счастливым. Кроме тех раз, когда кому-нибудь из друзей приходило в голову сватать ему хорошеньких девочек, попивающих коктейли за барной стойкой. Девочки были хороши, конечно, но, черт возьми, быть самым молодым ректором престижного учебного заведения и одновременно клеить девиц в баре, просто невозможно. Объяснить это подвыпившим приятелям бывало порой невозможно, так что Саша просто сбегал на дюжину минут - покурить или пропустить стакан виски, чтобы по возвращении обнаружить, что друзья переключились на кого-нибудь другого, тоже не больно-то счастливого в браке, благо таких “счастливчиков” в их компании хватало. В этом году правда все тихо-мирно шло, вообще вечер выдался на диво хороший, и шоу-программа, и музыка, и общее какое-то настроение, веселое, легкое. И шампанское вместо привычного коньяка легко пьется - на утро он может, конечно, пожалеть об измене любимому напитку, но сегодня игристое вино приходится как нельзя кстати. Напевая прилипчивую мелодийку из отзвучавших недавно, Саша, аккуратно лавируя между веселящейся публикой, пробирается к выходу - глотнуть свежего воздуха и свежего табачного дыма под настроение. Заметив в толпе знакомое лицо первым делом напрягается, еще даже не сообразив, кого перед собой видит. А узнав застенчивого Тесака, скорее с интересом, чем с особым весельем наблюдающего за происходящим на сцене, смаргивает пару раз, столкнувшись с ярко накрашенной брюнеткой, дружелюбно расхохотавшейся в ответ на извинения и звонко чмокнувшей Сашу в щеку, обсыпав кожу блестками. Андрей, повернувшийся на задорный смех незнакомки, смотрит на происходящее с куда большим интересом, чем только что смотрел на сцену, и улыбается, снова этой своей прекрасной солнечной улыбкой. - Александр Христофорович, - радостно восклицает он, дождавшись, пока Саша доберется до него через половину широкого коридора, запруженного людьми. - С наступающим вас! - И тебя, - немного опешив от этой ласковой искренности отвечает Саша, немного оттесняя мальчишку к стене, чтобы не сметало людским потоком. - Ты как же здесь? - У моего хорошего друга тут брат охранником работает. Вот нас и пропустили под обещание, что вести себя будем прилично, - как на духу выкладывает Андрей. - Я в клубах никогда не был. - Нравится? - зачем-то спрашивает Саша, опираясь одной рукой о стену - людей вокруг кажется так много, что яблоку некуда упасть. - Нравится, - коротко облизнув губы отвечает Андрей, не взглянув даже на сцену. Вообще никуда, кроме Сашиного лица не глядя. - Ты же несовершеннолетний еще, - продолжает Саша, хотя думает совсем о другом. О том, что Андрей и не думает отстраняться или сдвинуться хоть немного вдоль стены, где есть свободное пространство. О блеске в серо-зеленых глазах. Притягательном таком, многообещающем. О легком румянце - наверняка от алкоголя, хотя навряд ли мальчик выпил много, говорит спокойно и связно, улыбается так же как обычно. Может и не от алкоголя. - Да мы просто студенческие показали, - признается Андрей, - кажется, или дыхание у него утяжелилось? - Серый на втором курсе, так что на меня особо и не взглянули уже… У вас блестки на щеке. - Саша только вздохнуть коротко успевает прежде чем теплые пальцы касаются щеки, стараясь стереть серебристые блестки, осыпавшиеся с давешней брюнетки. Саша ловит губами его пальцы прежде чем успевает подумать, что же он, черт его раздери делает. Андрей тихо охает, сжав вдруг ладонью под ребрами, тянется ближе, тяжело сглотнув. Но не здесь же. Не в коридоре клуба, куда, как выяснилось, даже первокурсников его собственной академии пускают. Даже странно, но наваждение и не думает пропадать даже за то время, что нужно, чтобы добраться до отдельного кабинета. Никакой пошлости, никаких кроватей, как можно было бы подумать, глянув на раздетых красоток на сцене. Все ж таки, это вполне приличное заведение, с кабинетами скорее для деловых встреч, чем для уединения. Но на диване с приятно-гладкой обивкой целовать Андрея упоительно. Он не очень умелый, но ласковый, словно котенок, и руками норовит прикоснуться везде - волосы взъерошить, по шее и груди пройтись, контур лица кончиками пальцев обвести. Под расстегнутой легкой рубашкой на нем тонкая, прозрачная почти майка, скорее подчеркивающая угловатые линии худощавого тела. Саша не думает ни о чем, кроме жарких тихих вздохов, постанываний и своего имени, долгим запутанным аккордом рвущегося с зацелованных губ, когда задирает тонкую ткань чуть не до шеи, растирая до красноты маленькие острые соски, прежде чем приласкать языком - Андрей вскрикивает, выгибается в руках, задрожав так сладко, что Саше действительно большой выдержки стоит вернуться к его губам, вместо того, чтобы опуститься ниже. Андрей сквозь поцелуи спрашивает разрешения на каждое свое действие. Можно? - расстегивает и тащит с Саши пиджак. Можно? - туда же отправляется рубашка. Можно? - стягивает свою майку, отстранившись на долю мгновения и вновь прижавшись, кожа к коже, губы в губы. Мир тает вокруг. Шум, казавшийся грохочущим и близким, когда они только зашли сюда, сейчас кажется далеким и едва слышным - в ушах только чужие стоны и набат собственного пульса. Под руками гладкость и жар юного тела, а на губах - поцелуи, поцелуи, поцелуи… Одуряющие, упоительные, жаркие и сладкие. И невыносимо страстные. Семнадцатилетнему мальчику - особенно невыносимые, понимает Саша, чувствуя, как Андрей под ним мечется, стараясь получить больше, почувствовать больше. Такой отчаянно жаждущий, таким влюбленным, счастливым взглядом окатывающий, стоит Саше отстраниться, чтобы вновь глотнуть воздуха… Раскрасневшийся, расхристанный, зацелованный, пьяный от удовольствия, и голодный до него же. Андрей умоляюще стонет в поцелуй, хотя навряд ли он знает, о чем просит. Саша гладит его, целует, сжимает, никак не решаясь на что-то, хоть на что-то еще. - Александр Христофорович… миленький… - каким-то чудом выстанывает Андрей, с пронзительным стоном выгибаясь под прильнувшими к груди губами. - Пожалуйста… пожалуйста… Саша соскальзывает коленями на пол, расстегивая простой ремень и джинсы, тянет вместе с бельем вниз, перестав думать вообще о чем-либо, кроме неразборчивых андрюшиных стонов. Сменившихся пораженным сладостным вскриком, когда Саша губами по возбужденному члену скользнул, приласкав розовую головку кончиком языка. - Александр… - Андрей задыхается, не в силах продолжить, хоть явно собирался. Задыхается, дрожит, вцепляется дрожащими пальцами в волосы, стонет, и бурно кончает, коротко постанывая в такт толчкам спермы, выплескивающейся в рот. Саша сам едва не кончает, как подросток, глотая, облизывая все еще твердый ровный член, и отстраняясь, чтобы попасть под лавину новых поцелуев, еще более жадных, еще более откровенных и дурманящих. Они отлипают друг от друга только под утро. Да как - “отлипают”. Андрюша мостит голову Саше на плечо, задремывая, но продолжая ласкать губами кожу. У него пальцы в Сашиной сперме, а сам Саша чувствует его вкус на своих губах так отчетливо, что, кажется, никогда не забудет. - Одевайся, маленький, - шепчет Саша, вытирая его пальцы влажной салфеткой и целуя в уголок улыбнувшихся губ. Понимание, что то, что произошло здесь - полный провал и крах, уже топчется где-то на подступах, но Саша не собирается заниматься осознанием этого прямо сейчас. Не сейчас, помогая Андрею одеться, умывая его в маленькой ванной и ловя его улыбку, полную сладкой нежности. Сашу еще немного шатает, когда он застегивает рубашку и пиджак, приводя себя в порядок. Не понять - от удовольствия или от выпитого накануне, но за руль точно лучше не садиться. - Вам за руль лучше не надо, - словно мысли угадывает Андрей, прильнув на прощание в одной лишь майке, заставив вновь сладостно вздрогнуть. Саша целует его в улыбчивые мягкие губы, гладит по плечам, невольно взглянув на метку, хотя старался избегать этого всю ночь. Браслет у Андрея на плече широкий, темно-зеленый, усыпанный всполохами пробивающихся сквозь зелень золотых лепестков - не понять пока, что за цветок, но так красиво, что дух захватывает. - За руль действительно не стоит. Посажу тебя на такси, ты не против? Нет, Андрей совсем не против. Саша провожает его взглядом, чувствуя, как сердце стискивает все теми же ледяными, давно выученными пальцами - ответственность, долг, мораль.

***

В этом году под бой курантов Саша малодушно сообщает молчаливой вселенной, что хочет уже, блять, быть счастливым. Пушистым лилово-розовым чертополохом увило все плечо, к гадалке не ходи - Ирка бы восхитилась таким безобразием. Саша не слишком-то восхищался, прекрасно осознавая всю абсурдность ситуации - не спасало даже то, что на дворе двадцать первый век, толерантность и все прочее. На такую ситуацию никакой толерантности не напасешься. Вселенная в ответ на грубоватую просьбу разразилась тишиной и отдаленными восторженными криками молодежи, встречающей Новый год. Саша залпом опрокинул в себя бокал шампанского и налил себе коньяку. Андрея он с той ночи… видел, но все ж таки избегал. Да и некогда особенно было душевными терзаниями заниматься - конец года для любого госучреждения хлопотное время, а у студентов перед сессией и вовсе одна бестолковая беготня. Правда успеваемость Андрюшину Саша все равно перед сессией проверил - все было в полном порядке, хоть за это можно было не беспокоиться. Оставалась еще дюжина поводов для беспокойства, которыми Саша собирался терзаться в новогодние выходные вплоть до середины января, пока студенты возятся с сессией. План был неплох и шел вполне гладко. Под Рождество вернулась Ирка - неприлично загоревшая и замечательно довольная жизнью. Глянула мельком на распустившиеся цветы, довольно хмыкнула: - Ну что, Саш, разводимся? - и продолжила придирчиво выбирать меню для рождественского ужина - традиционно они в этот вечер встречались с иркиными родителями в ресторане. - О, но только не раньше февраля, я всего на пару дней приехала, мне некогда возиться с бумагами. Хорошо? - Не раньше, - обещает Саша, внимательно вчитываясь в очередной приказ от минобра и делая пометки в блокноте. - Может и не придется. Если ты не против. - Я против любовницы, это немодно, - Ира поднимает взгляд от ноутбука. - Может, в этом году акцент на традиционную русскую кухню сделать? Или все-таки европейскую? - Любовника. Европейскую, Ир, не надо опять этих экспериментов, - Бинх откладывает бумаги, чтобы взглянуть на супругу. - Это было бы интересно, - задумчиво тянет она, коротко дернув головой и нахмурившись. - Нет, любовника я тоже не потерплю. И я оставлю твою фамилию. - Хорошо, - разговор как об ужине, так и о разводе кажется исчерпанным - тем более, что сам Саша еще не думал о чем-то подобном всерьез. Ира же неопределенности не любит. Если развод - то не раньше февраля. Прекрасная, все-таки, женщина. Числа десятого января секретарша звонит сказать, что второй вечер порог его кабинета оббивает мальчишка-первокурсник, и к тому же не уточняет, с каким делом к ректору. - Еще появится, скажи, что я выхожу четырнадцатого, - разрешает Саша. - И мне позвони. Судя по тому, что та больше не перезванивает, появляться по вечерам у ректорского кабинета Андрей перестал. Саша по пять раз на дню проверяет цветы на своем плече, подспудно опасаясь, что те начнут вянуть, роняя лепестки. От такой перспективы делается дурно и страшно, и надо, конечно, с Андреем поговорить, разложить все по полочкам - и про разницу в возрасте, и про неловкость их положения, и вообще про то - нужно ли мальчишке вообще хоть что-то из того, что Саша может ему предложить. Немалый опыт Саше подсказывает, что его почти наверняка снова мордой в асфальт ткнут, как всегда случалось. Никак не отделаться от привычки надеяться на лучшее, на светлое, на взаимное. Ни разу же не срабатывало, а все никак не изжить. Правда, окунувшись вновь в рабочие вопросы, обо всем остальном Бинх благополучно забывает на целый день. Замечательное, на самом деле чувство - полностью погрузиться в работу и не давать окружающему миру портить тебе настрой. Только вечером, за чашкой чая - который пришлось готовить самому, потому как секретарь давно уже ушла, Саша привычно шерстит в рабочем компьютере личные дела студентов, убеждаясь, что сессию Тесак Андрей Валерьевич закрыл успешно и без долгов. Вот и хорошо. Саша немного опасался, что мальчишку произошедшее выбьет из колеи. - Александр Христофорович, можно? - Заходи, Андрей, - спокойно приглашает Саша, хотя чуть кружку из рук не выронил, услышав его голос. Мальчишка проскальзывает в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь - взъерошенный, как воробей, и такой решительный, словно не в кабинет ректора, а на войну идет. Саша рта не успевает открыть - Андрей просяще вскидывает ладони - в одной, правда, зажата шапка, судя по прическе только что сдернутая с головы, и просит: - Можно… пожалуйста, можно я скажу, Александр Христофорович?.. Саша кивает, нахмурившись, указывает жестом на стул возле своего стола, но Андрей просто подходит ближе, замерев в шаге, словно нашкодивший ученик перед директором школы. Усугубляет сходство то, как он нервно теребит шапку, слегка переминаясь с ноги на ногу и, в добавок к о-кающему своему выговору еще и заикаясь. Саша сперва даже понять не может, к чему Андрей ведет, так долго и путано он объясняется, не поднимая на Бинха глаз. - Андрей, посмотрите на меня, - ровно просит Бинх, постаравшись не слишком уж нервно сцепить пальцы в замок. Взгляд у Тесака растерянный, беспокойный, глубоко, какой-то, несчастный. От такого взгляда сердце болезненно сжимается: ну что ты наделал-то, дурак, зачем мальчишку в такое положение поставил? - Андрей… - Вы мне очень, очень нравитесь, Александр Христофорович, - быстро выпаливает Тесак, сжав в руках шапку так, что костяшки пальцев белеют. - И то… то, что было тоже… я никогда… раньше не… Он, кажется, окончательно сбивается с мысли, краснея и снова отводя взгляд. Саша пораженно молчит, потому что этого-то он, конечно, желал втайне, но и надеяться не смел. - И я никому не расскажу, конечно. Вы не беспокойтесь, - сбивчиво продолжает Андрей. - Я все понимаю. Вы женаты. Я просто… просто хотел, чтобы вы знали, что… что вы мне нравитесь, Александр Христофорович. Очень сильно. И подсолнухи очень красивые. Солнечные, как вы. Не понять даже, что Сашу больше из колеи выбило - признание, сама фраза о подсолнухах или то, что кто-то может еще в нем разглядеть что-то солнечное, но за несколько секунд его удивленного ступора, Андрей успевает быстро извиниться и выскользнуть из кабинета. Саша его в приемной ловит, дернув на себя за локоть и легко поймав, когда тот, неловкий и тощий, с размаху врезается ему в грудь, тихонько пискнув. - Упрямый ты мой мальчик, - с нежностью шепчет Саша, крепче обняв прильнувшего мальчишку. - Господи, я так боялся, что обидел. - Да я ж понимаю все, Александр Христофорович, - тихонько бубнит Андрей, несмело одной рукой Сашу за пояс обняв. - Просто сил уже терпеть не было никаких. Так хотелось вас увидеть, чтоб вы снова на меня глянули вот так, как обычно смотрите… - Андрей трется вдруг щекой о плечо. Саша по макушке его гладит, боясь отпустить. Боится, что если отпустит, то все то ли сном, то ли бредом окажется. - Подсолнухи, говоришь? - спрашивает Саша через несколько минут, так и не разомкнув объятий. Андрей и не думает отстраняться. Кивает. - Золотые такие. Красивые, - вздыхает мечтательно, глянув в глаза спокойной травяной зеленью. - Вы не переживайте, Александр Христофорович… Я… - Ты сам так не переживай, - мягко одергивает Саша, за несколько минут тишины представив вдруг отчетливо - с Ирой разведутся-разъедутся, Андрею в марте восемнадцать исполнится… Не повод, конечно, что-либо афишировать, но хотя бы на личной территории можно будет встречаться без зазрения совести. А пять учебных лет быстро пролетят, это только Андрею кажется, что это огромный срок. Потом еще проще будет. - Всё образуется, я тебе обещаю, - Саша касается губами его лба почти целомудренно. - Никуда от тебя не денусь, - Саша позволяет Андрею сорвать короткий поцелуй и тонет, как в теплых морских водах в его ласковой, счастливой улыбке.