All I Have to Do Is Dream

      Учитель сказал, что мне нужно завести свой магический дневник, где я буду записывать все свои достижения. Впрочем, про провалы он велел тоже не забывать. Но главным объектом для фиксации он назначил мои сны, сказав, что их анализ — важная часть самопознания, и что однажды я скажу ему за это спасибо. Что ж, попробуем…       Большая чёрная тетрадь в твёрдом переплёте сурово косилась на меня сощуренными кошачьими глазами, напечатанными на обложке. Чем дольше мы гипнотизировали друг друга, тем сильнее мне становилось не по себе. В конце концов я отвернулся.       За окном собирались устрашающего вида тучи, и мне нестерпимо захотелось выйти на улицу: усиливающийся ветер всегда словно бы придаёт сил, а дождь — о, судя по цвету неба, это будет натуральная буря — дождь вымоет из моей головы всё лишнее и напоит спокойствием и уверенностью. А если ещё и молнии…       У соседей сверху что-то упало, послышалась брань на смеси английского и хинди, и я, невольно вздрогнув, отвлёкся от созерцания неба, снова вперившись в недовольные кошачьи глаза. И чем я только думал, когда выбирал эту штуку?.. Теперь они откровенно пугали. В этом взгляде было что-то дикое, неуправляемое. И оно было настроено враждебно.       Недолго думая, я взял чёрный маркер и провёл по картону широкую линию, пересекая суженные зрачки. Затем ещё и ещё, пока недовольная кошка не исчезла из виду. Так-то лучше. Теперь это просто чёрная записная книжка, и никто не буравит меня яростным взглядом, как будто только и хочет, что вырваться из плоского мира и разорвать меня на куски.       Как только с обложки исчезли эти жуткие глаза, мне сразу стало гораздо спокойнее, и я преисполнился решимости начать выполнять данное учителем задание. Порывшись в ящике стола и отыскав ещё пишущую ручку, я открыл свою книгу и столкнулся с новой проблемой. Не то чтобы меня мучила боязнь чистого листа, скорее я просто не знал, что здесь нужно писать. Было слишком много и одновременно слишком мало соображений на эту тему, и это смущало.       Наконец приведя свои мысли в порядок, я выдохнул и осторожно вывел на внутренней стороне обложки:

Do what thou wilt shall be the whole of the Law.

      Я уже очень давно не писал на настоящей бумаге, пользуясь в основном текстовыми редакторами и другими благами нашей цифровой эпохи, и потому результат вышел соответствующим. Надпись выглядела куце и немного коряво, и вряд ли эти смешные каракули походили на гордый девиз, заключающий в себе самую суть учения. Это было обидно и немного огорчало. С другой стороны, всегда нужно искать обратную сторону медали и обращать негативный опыт в позитивный. Немного поразмыслив, я решил, что всё это мероприятие — это повод если не освоить каллиграфию, то хотя бы заново набить руку и наконец-то выработать нормальный почерк. Эта мысль меня ободрила, и, нарисовав под каракулями сложную завитушку, я дописал вторую часть:

Love is the law, love under will.

      Теперь надписи уже не казались какими-то ущербными или неправильными, хотя их внешний вид и оставлял желать лучшего. Тем не менее, начав, я уже не хотел останавливаться. Я пригладил первую страницу и надписал в правом верхнем углу:

3 января 2016 года.

      Не знаю, почему я выбрал именно эту дату, ведь с того дня уже прошло довольно много времени. Это был некий подсознательный акт, и я решил не противиться. Закрыв глаза и уперев голову на руки, я вспоминал события той ночи, и они всплывали передо мной так чётко, словно всё это происходило не более пяти минут назад. Пока ощущения не успели развеяться, я вновь открыл глаза и стал лихорадочно записывать.       Это был сон. Тогда я ещё не придавал ему того значения, которое он обрёл чуть после, и потому был простым участником разыгрывающегося действа.       В ту ночь сознание перенесло меня в некий торговый центр, но не в магазинную часть, а в закрытую зону с коридорами для персонала. Всё вокруг было безрадостно-серым: пол, стены, потолок — словно я очутился внутри старого мешка для пылесоса. Коридоры казались бесконечными, и за каждым новым поворотом меня ожидало ещё по меньшей мере десять точно таких же. Никаких маркировок или опознавательных знаков, ни души, — только пол, стены, потолок и редкие двери. Я пытался открывать их, но ни одна не поддалась. Стук тоже не дал результатов — похоже, эти коридоры были абсолютно безжизненны.       Я уже было отчаялся, но вдруг за новым поворотом мелькнул знакомый силуэт. Меня словно током ударило: этого не может быть! Что он забыл в моём сне, мы ведь даже ни разу не встречались. И тем не менее ошибки быть не могло.       Он шёл по коридору, точно так же озираясь по сторонам, и выглядел абсолютно потерянным. Всё его обычное великолепие куда-то испарилось, оставив вместо символа эпохи и кумира миллионов обычного немолодого мужчину, заплутавшего в торговом центре и вконец измотанного.       Уняв дрожь в коленках и протолкнув вставший в горле ком, я подошёл к нему и вежливо поздоровался, и Дэвид ответил мне тем же, устало улыбнувшись. Казалось, между нами не было той пропасти, что разделяла нас в реальной жизни. Со стороны можно было бы предположить, что мы с ним хорошие знакомые, которые случайно пересеклись в неожиданном для обоих месте. На мой невысказанный вопрос он ответил, что уже давно бродит здесь, но никак не может найти выход. Тем не менее, когда я предложил ему поискать путь наружу вместе, он поднял на меня потускневшие глаза и сказал, что ему отсюда ни за что не выйти, и что однажды я пойму причину его отказа. Затем, предельно вежливо извинившись, он свернул в сторону и затерялся в бесконечном сером лабиринте, оставив меня в одиночестве.       Однообразность окружающего пейзажа стирала границы времени и пространства, и мне было сложно сказать, как долго я шёл и как далеко смог зайти. Тем не менее в какой-то момент всё окрасилось в багровые тона, и я встретил следующего попутчика. В отличие от Дэвида Боуи он не казался измождённым и потерянным, а был, напротив, бодр и свеж и, похоже, получал определённое удовольствие от своего променада.       Точно так же кое-как совладав с собой, я приблизился к сэру Полу, и он встретил меня по-отечески тёплой улыбкой. Когда я пожаловался ему, что эти коридоры почти бесконечны, и я плутаю по ним столько, что потерял счёт времени, он лишь весело рассмеялся и дал мне сложенную во много слоёв бумажку, пояснив, что сам он тут отлично ориентируется, а мне эта карта ещё пригодится. Затем, хитро подмигнув, он развернулся и быстрым шагом удалился. Больше я его не видел.       Развернув выданную мне карту, я впал в ступор: план этого места пестрил лестницами Пенроуза, кубами Эшера и ещё множеством других зрительных иллюзий и невозможных конструкций, названия которых я не знал. Кто бы ни проектировал это место, он был чертовски изощрён. Насилу разобравшись в этой карте и найдя выход, я стал прикидывать, где сейчас нахожусь. Затем — где я встретил Дэвида. Разобравшись со всем этим, я твёрдо вознамерился отыскать его в лабиринте, чтобы затем вместе выйти, но в этот момент стены схлопнулись, и я проснулся. Больше я в этот лабиринт не возвращался.       Коротко выдохнув, я отчеркнул запись и быстро, сбивая буквы в кучу, вывел новые скачущие строчки:

10 января 2016 года.

      В новостях объявили, что сегодня умер от рака Дэвид Боуи. Теперь я понял, что он имел в виду, говоря, что ему не выйти. Чувствую перед ним свою вину за то, что не успел помочь.       Боль, до того момента затаившаяся где-то глубоко внутри, вырвалась на свободу и ударила с новой силой. Я отложил ручку в сторону и захлопнул тетрадь. Пока что хватит.