don't leave me

Юнги уходит в воскресенье вечером. Говорит, что сигареты закончились, натягивает ветровку поверх старой толстовки, берет кошелек с тумбочки в прихожей и стирает себя из Хосоковой жизни, бросив "скоро вернусь" на прощание. О том, что не вернется, Хосок догадывается по блестящей новеньким целлофаном пачке, оставленной в кухне на подоконнике. Он потом долго сидит за столом над чашкой с безнадежно остывшим кофе и эту пачку взглядом гипнотизирует, бессмысленно ждет за дверью шороха и скрежета ключа в замочной скважине. Не дожидается ни вечером, ни под утро, ни через неделю: абонент не абонент, в больницах\моргах не значится, на страничке в фейсбуке был онлайн в середине прошлого месяца. Друзья пожимают плечами и избегают смотреть в глаза, а Хосок себя как-то пытается переосмыслить в изменившихся так внезапно реалиях, возвращается домой с работы, разувается и привычным маршрутом топает открывать дверцы шкафа и убеждать себя, что Юнги ему не привиделся - вот же шмотки его в серо-черной гамме, вот любимые стоптанные конверсы. На кровати в комнате старенький ноут, забитый под завязку музыкой, в ванной - синяя щетка рядом с зеленой Хосоковой и шампунь с дебильным запахом "морозной свежести". И вот Хосок, которому тоже забраться в шкаф хочется и там остаться унылым пылесборником среди любимых когда-то толстовок и бомберов, теперь безразлично забытых. Брошенных. Намджун смотрит ужасно сочувственно, и шел бы он нахер со своей жалостью, потому что - Я не знаю, Хосок, прости. - Врет, падла. Хосок понимает, и Намджун понимает, что понимает Хосок. Намджуну неловко - он мнется, отворачивается и весь такой "не спрашивай меня, не надо". Хосок улыбается, извиняется, уходит. Не такие уж они и друзья, оказывается. За три с половиной года очень легко привыкнуть считать все общее и своим тоже: квартира, планы на будущее, большая шумная компания. И вроде женаты не были, а имущество поделили поровну - Хосоку забитая вещами (но все-равно пустая теперь) квартира, Юнги - друзья, которые, вообще-то, изначально были "его", а не "их", каждому свое собственное светлое будущее разошедшимися прямыми без права на пересечение. На это требуется всего два месяца. Долгих два месяца, чтобы перестать готовить на двоих и покупать Юнги его любимые молочные коктейли с химозно-приторными вкусами. Просто во время очередного рейда к холодильнику внезапно оказывается, что кастрюлю с недоеденным супом Хосоку ставить некуда - все полочки забиты разноцветными бутылочками, у половины из которых давно истек срок годности. Он открывает одну наугад, проверив циферки на упаковке, задумчиво тянет приторную жижу через соломинку, и, наверное, он немного ебнутый, потому что суп выливается в унитаз, а бутылочки остаются стройными рядами охранять Хосокову тонкую душевную организацию вместе с сигаретной пачкой на подоконнике. Вот коктейли, вот сигареты, вот Хосок. Все на своих местах, все правильно. Чимин - единственный только его друг - смотрит без жалости, молча проходит в квартиру с тяжелыми в руках пакетами и хмуро сканирует пространство на предмет чего-то одному ему известного. Хосок умиляется. Чимин, вообще-то, не пьет, но пакеты его отчетливо звенят бутылками, и эта вот отчаянная решимость на лице никак не вяжется с ситуацией. У Хосока никто не умер, Хосок в порядке, правда. Люди уходят иногда. Бывает же? Что нихрена он не в порядке становится ясно, когда Чимин переселяет содержимое холодильника в мусорку и возвращается из ванной с синей щеткой в руках - у Хосока приступ внезапной паники, "что ты делаешь, Чимин?" и "не надо так со мной, пожалуйста". - Посмотри на себя, хён. - шипит Чимин яростно, выдирая из Хосочьих цепких пальцев ткань чужой черной футболки. - Ты же не такой. Это не ты. И Хосоку завыть хочется. - Да что ты знаешь, мелкий упырь, у тебя всей личной жизни - один Чонгук, который за тебя в огонь и в воду, а Юнги - это Юнги, перекати-поле гребаное. Захотел - пришел, захотел - ушел, и срать ему на мое мнение. - У Хосока хватка мертвая, глаза сумасшедшие, и защитить распотрошенный шкаф вдруг самое в его жизни важное, потому что Юнги, ни одной вещи из дома не взявший, умудрился невзначай из самого Хосока все подчистую вынести, должно же хоть что-то у него остаться в качестве компенсации? И драться с Чимином за Юнгиновы футболки в планы на вечер не входило, но вот футболки, вот Чимин, и вот опрокинутый на пол ноутбук в осколках разбитой настольной лампы. А вот Хосок с запрокинутой головой , ждущий, когда перестанет идти кровь носом. Чимин тащит из кухни бутылки с Хайнекеном, прижимая одну к наливающемуся синяку на скуле, вторую кидает Хосоку и рядом с ним на пол падает: - Больно? - Нормально. - Ну и славно, я все равно не буду извиняться. - Нарываешься? - Хосок усмехается, тянет руку растрепать и без того спутанные волосы младшего. - Я просто беспокоюсь за тебя, хен. И если Юнги-хен когда-нибудь вернется, клянусь, я ему челюсть сломаю. Он ведь мог просто поговорить с тобой, чтобы ты тут теперь в неизвестности не мучился. - Спасибо, Чимин-и. Правда. Не мог. Не мог он, это же Юнги, который по-прежнему перекати-поле, никаких обещаний не давал, и вообще никому ничего не должен. Хосок после Чиминова ухода долго одежду собирает по полу, аккуратно по полочкам раскладывает и осколки лампы сметает веником, а потом выкуривает из Юнгиновой пачки первую и с непривычки надрывно кашляет. Заедающий дверной замок он и через полгода сменить не решается, потому что помнит, как Юнги забирал свои ключи с тумбочки. Люди иногда возвращаются. Бывает же?