И ничего не надо, кроме моря

♬ Alonso Mudarra — Durmiendo yba el Señor 1570-е

Помнится, герцог, узнав о разрыве помолвки, не изменился в лице — Хуан по случайности оказался рядом и наблюдал за этой сценой. Дон Алваро не выразил недовольства: то ли он уже всё знал, то ли ожидал чего-то подобного, но разрешение дал почти сразу. Всё оказалось гораздо проще, как потом объяснил Рокэ: такие выверты не сошли бы с рук старшему наследнику и надежде рода, своим положением не грех воспользоваться. И вообще, чем бы дитя ни тешилось… Хуан не стал говорить, что думает, а думал он ровно следующее: вас, мой господин, и отсутствие отцовского дозволения не смутило бы. Теперь они покидали город чаще — «они», потому что Хуан оставался неизменным сопровождающим. Как-то раз герцог сказал, что доволен его службой, и снизошёл до лукавой полуулыбки: вероятнее всего, это означало, что он бы не удивился побегу бывшего раба и теперь приятно удивлён. Рокэ ничего такого не говорил, но Хуан расценил как одобрение тот факт, что он отказался от услуг освободившихся помощников дона Рубена. В целом у господ всё было хорошо, что означало и благополучие слуг: большинство ценили спокойную обстановку в доме, а Хуан просто разделял чужую радость — сам он не был ни счастлив, ни несчастен, но это ведь как погода, как положение вещей. Светит солнце, значит, хорошо, поднимается буря — плохо, точно так же ощущалась служба в чужом доме. Бурь на его долю выпало немало, и теперь Хуан осознанно наслаждался штилем: каждое утро он возносил благодарственную молитву за себя и за своего господина. Он шёл по длинному коридору мимо ряда портретов, когда из-за угла выскользнула Кончита — похоже, возвращалась от госпожи. Направилась прямиком к нему, вот уж некстати… Хуан был только рад встречам с красавицей, чей взгляд и смех порой прожигал маленькие дырочки в его сердце, но не на господской же половине. — А я тебя ищу, — шепнула она кокетливо, привстав на цыпочки, как делала в ожидании поцелуя. Хуан выразительно посмотрел на портрет покойного герцога Алонсо, что нависал прямо над ними, и Кончита хихикнула. — Госпожа герцогиня просили передать, что желают вас видеть… — «Вас» — это кого? — уточнил Хуан. Если б он любил её так же, как она его, жизнь стала бы слишком хороша. — Сеньора Рокэ и тебя. Не делай такой вид, я ничего не перепутала. Хуан пожал плечами и пошёл обратно. Оказанная честь слегка удивила его — госпожа отличалась добрым нравом, но это ещё не повод удостаивать аудиенции чужих слуг. Конечно, Кончита и Тереса посещали сеньору Долорес каждый божий день, но он-то здесь причём? — Дон Рокэ… — Хуан прошёл в комнату, едва не споткнулся о брошенные на пороге сапоги и отодвинул их к стене. — Госпожа вас зовёт. — Угу, — Рокэ не обернулся на шум, занятый чтением какого-то письма. На мгновение показалось, что новости плохие, но вблизи Хуан понял, что он просто задумчив. — Собери вещи к вечеру, мы едем. — В Сарагосу? — Нет, — он поднял голову от письма, словно только что заметил Хуана. — Что ты сказал? Чёрт возьми, они всё знали загодя, — не успел Хуан ничего понять, как Рокэ стремительно поднялся, свернув письмо, хлопнул его по плечу и вышел — только догонять осталось. — Можешь меня не провожать, я уж как-нибудь найду материнские комнаты. Или надо чего? Оружие тоже подготовь, будь так любезен, я поеду на войну. — Сделаю, — односложно ответил Хуан. Вот оно что. — Меня тоже просили зайти. Если это не ошибка… Ошибки не случилось. Он дождался, пока госпожа герцогиня благословит сына и произнесёт все положенные напутствия. Хуан иногда присутствовал при семейных сценах, но эта отличалась от всех прочих — он долго не мог понять, чем, потому что не помнил своей матери. Рокэ выслушал всё сдержанно и с должным почтением поцеловал ей руку, и лица его Хуан не видел, зато различал усталость, теплоту и боль в глазах сеньоры Долорес. — Хуан, — мягко окликнули его. Растерявшись под взглядом госпожи, Хуан поклонился и замер. — Не бойся, подойди. Страха или стеснения он не ведал так же, как любви и счастья — воспоминания о палке и кнуте были куда отчётливей. Хуан подошёл к её креслу и замер, не имея понятия, чего от него ждут на этот раз. — Ты так славно служишь нашей семье, — голос госпожи был тих, как слабый ветер, но слова он разбирал хорошо. — Тереса и другие много говорят о тебе, я им верю… У меня есть просьба. — Госпожа вольна приказать мне всё, что угодно, — сказал Хуан. — Приказывать будут другие, — сеньора Долорес улыбнулась и на мгновение притронулась к своему вееру, будто ища в нём поддержки. — Я всего лишь женщина и мать, поэтому я буду просить. — Это гораздо больше, чем вы думаете, — Рокэ тоже говорил негромко, но Хуан почти забыл о его присутствии и впервые за несколько лет вздрогнул от неожиданности. — Ты слишком добр… Хуан, моя просьба такова: береги моего сына, сколько сможешь. От стали и от яда, от предательства и от дурного слова… Я знаю, он так отважен, что не станет делать это для себя. Береги его для меня и для той славной девушки, которой я пока не знаю. Ты обещаешь? Рокэ ответил что-то положенное — в его голосе была не только вежливость, но сейчас Хуан не слышал слов. На мгновение его оглушили собственные мысли. О побеге он уже не думал, однако не предполагал, что дело дойдёт до войны. Он знал, что пехота не привлекала молодого господина, значит, обратно на море… Ни страха, ни ненависти Хуан не почувствовал — только неизбежное осознание того, что ему предстоит вернуться. — Я клянусь, сеньора. Госпожа герцогиня мелодично рассмеялась и отпустила их. Отчего-то Хуан ещё долго думал о ней и прослушал добрую половину речи — Рокэ как раз рассказывал о том, куда они и зачем. Если в дурном настроении его господин бывал раздражён и опасен, а в спокойном — задумчив и молчалив, то в хорошем болтал без остановки обо всём на свете. Поначалу это сильно сбивало с толку, но Хуан привык. К хорошему привыкнуть легче, чем к плохому. — …против османов, сейчас все только об этом и говорят. Жаль, конечно, что это не дон Хуан — не хочу торчать в резерве, но, если про маркиза говорят правду, скучать не придётся. Сейчас он набирает солдат и присматривает корабли в испанских портах… Ты был в Аликанте? — Нет, сеньор. Меня привезли в Барселону. — Точно, — Рокэ внимательно посмотрел на него, будто мысли прочитал. — К слову об этом, на войну ты за мной идти не обязан. Хуан и сам это понимал: когда герцог Алва обозначал свои туманные условия, и так было ясно, что слуга ему нужен в пределах дома или города. Последнее время он давал сыну больше свободы, да и то, что Рокэ наконец позволили присоединиться к войскам, говорило о многом. Перед глазами Хуана застыли не галеры, а уставшие глаза любящей матери. Было ли это самоотверженностью или простым положением вещей, как погода, как настроение в доме? Он и не стремился понять. Когда принимаешь единственно верное решение, причины не важны. — Я отправлюсь с вами, — сказал он. — Разве что я вам не нужен… — Нужен, нужен, — заверил его Рокэ и рассмеялся. — Наконец-то я займусь чем-то стоящим… Что ни говори, любезный отец преподал мне хороший урок. Расплата за греховные мысли слишком затянулась… Я, конечно, никому не позволю отрезать себе язык, но больше это не повторится. Слово, данное себе, он сдержал — Хуан не слышал ни открытого богохульства, ни опасных речей. Странное неверие больше не пугало, став частью привычной обстановки, к тому же Хуан вносил свой скромный вклад молитвами за двоих: он не сомневался, что бог милостив и справедлив и не покарает храброго и честного человека только за сомнения, свойственные всем смертным. Они покидали Альбасете, и все, кто когда-либо слышал дурные слухи о младшем сыне герцога — прокажённом, смертельно больном, слабоумном, незаконнорожденном — оставались позади. Даже понимая их, боящихся кары при жизни и после смерти, Хуан не мог не понимать убеждение своего господина ценить поступки выше слов. Слова опасны, но они, в конце концов, всего лишь слова. Белый град Аликанте прилегал к морю. Солнце ещё не достигло зенита, когда они добрались до города. Изъезженная дорога, вьющаяся между тех и других гор, наконец-то кончилась, и Хуан уже видел невысокие жилые дома и далёкие мачты, выглядывающие из-за черепичных крыш. Ветер с моря принёс сладковато-солёный запах, и они, не сговариваясь, поторопили коней. Вместо того, чтобы направиться к порту, Рокэ взял левее — туда, где возвышалась недостроенная крепость. С горы Бенакантиль, которую они преодолели лишь на треть, открывался вид на шпили и крыши, прямые и кривые улочки, торговые ряды и ярмарочные лавки. Берег, на который смотрел собор, казался идеально ровным, будто его отмеряли лучшие ювелиры. А дальше простиралось море — кружевная лента пены по краям, пляска неуловимых солнечных бликов, лазурный полумесяц прибрежья и глубокая синь вдали, зовущая и бесконечная. Хуан прислушался, придержав нетерпеливого коня. Здесь было на удивление тихо: людской гомон остался внизу, а птичий — наверху. Насыпь тянулась прочь от суши указующим перстом, в ложбинке между нею и берегом стояли корабли, сновали туда-сюда маленькие лодки. Вероятнее всего, им туда. Хуан посмотрел на своего господина, собираясь задать вопрос, и не задал — каждый из них видел что-то судьбоносное, и места разговорам не было. — Может, так и выглядит свобода, — пробормотал Рокэ, вряд ли обращаясь к нему. Хуану, проведшему полжизни за вёслами, было что возразить, но море намного шире одной-единственной гребной палубы — есть иные корабли, далёкие берега и неизведанные страны, есть целый необъятный океан. Они вернулись на дорогу, когда полуденное солнце стало невыносимым. Хуан обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на гору: она словно взывала к небесам, но открывала сердцу совсем другую синеву.

***

До начала операции они направились в итальянский порт, чтобы встретиться с другими эскадрами. Хуан снова оказался на галере, хоть и не в положении раба, и снова шёл навстречу мусульманским корсарам — когда он думал об этом, по спине пробегали мурашки, ими дело и кончилось. И слава богу, не хватало ещё дурных мыслей накануне боя. Всё проходило на удивление хорошо, никто и ничто не напоминало о прошлом: новые приятели, с которыми приходилось делить кров и пищу, не задавали таких вопросов, а его настоящую историю знал только Рокэ. Странным образом это успокаивало, словно теперь Хуан делил свою ношу не только между собой и богом. Среди абордажников попадались люди самого разного происхождения, и часто на эти рамки закрывали глаза. Всех объединяло одно — трепетная любовь к командующему резервом. Сам Хуан, пусть и был обязан ему жизнью, никогда не видел маркиза де Санта-Крус и представлял его иначе: статный человек с твёрдой рукой и добрыми глазами, он всегда находил доброе слово для своих солдат. Всего в распоряжении командующего было тридцать кораблей, и им посчастливилось попасть к одному из молодых капитанов — Рамону Альмейде. Если Басан относился к своим людям по-отечески, то Альмейда любил их всех по-братски: бранил за дело, но больше поощрял. Хуан не заметил, как его господин завязал дружбу с капитаном, потому что это случилось меньше чем за сутки. Сам он так не умел, однако постоянно находился рядом и знал их всех — амбициозного генеральского сына, который метил в капитаны; его тёзку Мигеля, храброго настолько же, насколько безрассудного — они познакомились, когда этот упрямец пытался сбежать из лазарета, чтобы драться на палубе вместе с остальными (не стоит долго гадать, кто ему в этом помог). Брат Мигеля, Родриго, оказался славным человеком, как и Хорхе Дьегаррон, высокий парень с серьёзным лицом и смеющимися глазами. Служба на флоте не была лёгкой и беззаботной, и всё равно дышалось здесь легче. Хуану нравилось быть равноправным солдатом, ещё больше ему понравилась идея сразиться против тех, кто забрал его прошлую жизнь: жажда мщения далека от семи добродетелей, чего нельзя сказать о стремлении к справедливости. Что до Рокэ, Хуан не сомневался — ему сильнее всего кружит голову не свобода и не война, а отсутствие косых взглядов и подозрительных шепотков за спиной. Никто не знал. Никто не спрашивал. Один отважный выстрел ценился дороже неосторожного слова, и то, что в городе казалось опасным, в одночасье смывало морской водой. Они шли, пели, смеялись под одним флагом — испанцы, итальянцы, немцы и даже англичане, — а остальное не имело значения. — Когда вернёмся, всё будет казаться другим, — хорошо это или плохо, понять не удалось: ветер уносил слова и искажал тон, и Рокэ смотрел в другую сторону. — Я бы принял предложение Рамона, если он не передумает, конечно. Тебе есть куда идти? — Есть, — ответил Хуан, ничуть не удивившись собственным словам. — За вами. На следующее утро после этого разговора они наткнулись на турецкий флот. Резерв вступил в бой под конец: адмирал разделил силы, чтобы одновременно помочь правому флангу и укрепить центр. Турок к этому моменту основательно вымотали, так что абордажный бой длился недолго, но он всё равно был полон боли и крови, криков и выстрелов, треска и грохота. Помня о клятве, Хуан держался своего господина и сделал неприятное открытие — мало было флота как такового, его неумолимо тянуло в самую гущу сражения, где убивали шутя. Что позволило им спастись, молитвы или удача и военный перевес, оставалось загадкой. Каждый верил во что-то своё, и только победа союзнического флота была настоящей, неоспоримой и блестящей. Только один раз железное равнодушие Хуана дало трещину. Ожидая дальнейших команд на корабле Альмейды, он провожал взглядом галеры союзников и увидел голову паши, поднятую на пику — знак победы Священной Лиги и символ страха для врагов. Там же, на палубе, сгоняли в кучу пленных турок, и даже не вид мрачных побитых людей в цепях и ранах заставил сердце забиться болезненно быстро — оно грохотало так, что Хуан больше ничего не слышал. Лицо одного из них показалось знакомым… Кого же, самого паши или его приближённых? Взгляд Хуана заметался по палубе корабля, пока тот проходил мимо. Он искал. Он находил. Он не хотел этого видеть. Кому бы ни принадлежало это лицо, он видел его сотни раз. Никакого чувства торжества, никакой радости возмездия — только острое, невероятно живое воспоминание об унижении и боли. — Хуан, — кто-то безуспешно звал его. Хуан не отозвался, бездумно провожая глазами насаженную на пику голову врага. — Хуан! Эй, он не отвечает. На этот раз его крепко схватили за плечо и тряханули так, что пика пропала из вида. Хуан находился не здесь и не сейчас, поэтому раздражённо бросил: — Это даже не моё имя! — Какая разница? — другой голос был требователен, и Хуан медленно, с неохотой обернулся. Он не понимал, чего от него хочет этот синеглазый человек, измазанный сажей и кровью. Кто он такой? Его там не было. Там, откуда Хуан явился, у всех чёрные глаза. — Для меня — настоящее, так что изволь прийти в себя. Воспоминания будто вышибли клином, вставив на их место более свежие — те, в которых он уже спасён и дважды куплен. Хуан обвёл медленным взглядом окружавших его людей. Рокэ, Родриго и брат его Мигель с подвязанной рукой, капитан Альмейда, отдающий распоряжения группе солдат около фок-мачты, долговязая фигура Хорхе… Они сражались рядом с ним. Никто из них не хотел его убить. — Ну слава богу, — весело сказал Родриго. — Я уж испугался, видел бы ты своё лицо! Подумаешь, голова на пике… Хуан согласился. Подумаешь, голова. Он и сам не далее как полчаса назад отрубил кому-то голову, освоившись на ходу с широким абордажным клинком, и не почувствовал ничего особенного. — Кто из них? — спросил Рокэ, когда братья отошли в сторону. Он тоже следил за тем, как развозят турецких пленников, недобро щурясь через борт. — Я не помню. Это было правдой. Хуан не ждал, что его кто-нибудь поймёт, и не имел понятия, что стоит ответить — Рокэ никогда не требовал полных обращений или подобострастных фразочек, а зря, подчас они спасали, когда своих слов не хватало. Но слова были не нужны, и они молча отвернулись от залитого кровью борта. Лица, показавшегося ему таким знакомым, Хуан больше не видел.

***

С тех пор жизнь его хозяина, а следовательно, и самого Хуана состояла из моря, ветра и войны. Адмирал отмечал выдающихся солдат так же, как монарх выделял его самого, и дон Рокэ стал принимать участие во всех предприятиях испанского флота — бесконечная борьба с пиратами, оборона Сеуты и Танжера, поход на Тунис и захват целого города с четырьмя тысячами человек, потрясший воображение союзников и врагов. Сначала они служили под началом Альмейды, а затем, как только появилась возможность и деньги, дон Рокэ построил свой корабль, по примеру адмирала проводя на верфях не меньше времени, чем какой-нибудь плотник. Хуан наблюдал за стремительным взлётом своего господина и не испытывал ни едкой зависти, свойственной другим командирам, ни восторга: всё казалось ему правильным, закономерным, единственно верным ходом событий. Так же, как и то, что сам Хуан привычно находился рядом, участвуя в тех же битвах и обучаясь той же морской науке. Что об этом думал сам Рокэ, Хуан никогда не спрашивал. Сражения плечом к плечу сближают, но не делают равными, особенно если равным никогда не стать — ни по статусу, ни по крови, ни по взгляду на жизнь. Одно он знал наверняка: море подарило его господину что-то вроде душевного равновесия. Укрытое дымом или запахом гари, наполненное кровью и сигнальными гудками, грохотом выстрелов или звоном клинков, отрывистыми приказами, боевыми кличами, криками боли, музыкой, пением или смехом, оно всегда оставалось рядом: спасало или убивало, провожало к берегу или хладнокровно уводило в бой. Со временем Хуан привык к тому, что переменчивая морская синева совпадает точь-в-точь с глазами Рокэ, и бурю или штиль они предвещают совершенно одинаково. Нет, покоя не знал никто из них, но здесь была жизнь, вопреки затишью и засухе родной земли и вкрадчивой тишине фамильного особняка. Они только вернулись домой после очередной победы, когда пришли представители местного инквизиционного трибунала. Хуан задержался в конюшне, помогая пристроить уставших лошадей, и не застал сцены ареста — в доме осталась лишь вязкая неприятная тишина, полная отчаяния. Привкус обречённости, неизбежной, как смерть, горчил в каждом взгляде, в каждом неохотно брошенном слове. Всё вышло так быстро, а он даже ничего не видел. — Оболгали… оклеветали… — непрестанно бормотала Тереса, раскатывая тесто для пирога. Не зная, что делать дальше, Хуан пришёл к ней, как пришёл бы к родной матери. — Не может такого быть. Оклеветали… враги, предатели… Господи, как же я скажу моей госпоже?! — Не говори. Ты не знаешь, кто донёс? — прямо спросил Хуан. Это было грубо, но намёков и загадок Тереса не понимала. — Как знать, сынок, как знать! — Тереса подняла голову, и её лицо приняло то выражение, которого Хуан так давно не видел — глаза подёрнулись дымкой тайны, всем знакомой и оттого более страшной, а губы сжались в тонкую ниточку. — Нет, нет. Это ошибка, мой хороший. Ошибка… И снова она бросила тесто и принялась истово молиться. Герцог не очень любил, когда к нему обращались напрямую, но Хуан не принял это в расчёт — последние несколько лет он был солдатом, членом флотилии, а не слугой. И всё же здесь он занимал иное положение, что и требовалось прояснить. Герцог не прогнал его — окинул пронзительным взглядом, сделал какие-то выводы и вслух сказал: — Я тебя ещё не отпускал, так что изволь мой дом не покидать. Или у тебя возникло благородное желание отправиться в темницу вслед за своим господином? Ничуть не тронут, тем более что это бессмысленно. О таком Хуан не думал: отбиваться стоило либо при аресте, либо уже никогда. Рокэ этого не сделал, значит, дело решённое, во всяком случае для Хуана. Вернуться на флот не получится — дон Алваро дружил с адмиралом, а беглый слуга ценится ниже отважного солдата. — Слушаю, мой сеньор. Я остаюсь здесь. Он и остался. На пороге. Что-то требовалось сказать, спросить, но что? Все в доме молчали подавленно и боязливо, опасаясь не столько за Рокэ, сколько за себя — по подозрению инквизиции тень падала на всех. Все сплетники и дурные пророки Альбасете торжествовали, и рынок полнился новыми слухами. Хуан не мог их слушать, потому что по большому счёту они были правы. Герцог выглядел по-прежнему невозмутимым, но Хуан не сомневался, что думает он о том же самом. — Скажи мне вот что, Хуан. Ты верно служишь столько лет, постоянно находясь рядом с моим сыном — уж не знаю и не желаю знать, сколько из моих приказов вы нарушили, но сейчас мне важно только твоё присутствие… — Хуан слегка поклонился, дожидаясь продолжения. Видит бог, у герцога хранился список всех когда-либо нарушенных приказов, причём не на бумаге, а в голове. — О ваших делах на флоте мне хорошо известно от любезного адмирала, а от тебя я хочу знать другое: не говорил ли мой сын ничего… опасного в присутствии госпожи Карси. Подобного вопроса Хуан не ожидал: сам он вспоминал о француженке из Сарагосы, лишь когда они туда ехали. С чего герцог взял, будто он знает все разговоры влюблённых? В таком случае дону Алваро стоило точнее оценить своего сына: безусловно, Рокэ любил её сильнее всех на свете, и об этом лучше всего говорило его молчание. Эта любовь была крепка, как вера, способная удержать человека в мире живых — она не нуждалась в хвастовстве посторонним. — Сеньор, я не говорю по-французски и не читаю чужих писем. Но я уверен, как в себе, что при данной особе дон Рокэ говорил и думал только о ней самой. Дона Алваро не впечатлили его слова, и он скептически выгнул бровь: — Вот как? Трагические события последних дней намекают, что он был вовсе не так осторожен, как мне хотелось бы. От недомолвок и полутонов начинала болеть голова. Хуан привык, что его господин не ходит вокруг да около, даже если это опасно, привык к кратким и чётким приказам на корабле, здесь всё было по-другому. В украшенном портретами и трофеями кабинете герцога не могло быть чужих ушей, но рассуждать вслух о вере и неверии — всё равно что высекать искру на палубе. — Прошу простить меня за дерзость. Либо недоразумение, либо злые языки, либо старая вражда, — сказал Хуан. Пусть наказывает, если захочет, уже всё равно. — Вы правы, дон Рокэ вовсе не осторожный человек, но он умён и хочет жить. Он бы до этого не довёл. Удивительно, но обошлось — герцог внимательно выслушал и кивком отпустил его. Только на второй лестнице Хуан наконец сбавил шаг и переждал, пока перестанет колотиться сердце. В этот раз он даже думать не стал, отчего произошёл наплыв чувств — ответ, каким бы он ни был, ничего не изменит. Теперь собственные слова, сказанные в герцогском кабинете, звучали иначе… Хуан не имел в виду никого конкретного, говоря о старой вражде, но много ли людей знали о том, что его господин когда-то осмелился отрицать Всевышнего? В лучшем случае они подкуплены или мертвы, поскольку дон Алваро не стремился уничтожить свою фамилию. В худшем же свидетелем мог стать кто-то из членов семьи, но им это ни к чему… Крамольные мысли оказались настолько же назойливы, насколько бесполезны. Хуан перестал искать виновных: всё, что он мог сделать, он делал — придерживался той правды, которую знал, и молился о справедливости. Прошло несколько месяцев, наполненных рутиной и тревогой. Из них Хуан по-настоящему запомнил только один день — был октябрь, самая дождливая пора в здешних землях. В воздухе, непривычном к влаге, тяжёлые капли казались пулями, ветер свистел, как стальной клинок, а завывания ветра за окном напоминали песни моря в шторм — утробный гул, который пугал и самых опытных моряков, в стенах дома был ещё страшнее, чем на палубе. Потому что его не должно здесь быть. В один из таких дней, когда всё кругом посерело и поникло от дождя, в дом герцога Алва явился маркиз де Санта-Крус. Хуан не знал, пригласили адмирала или нет, если да — кто это сделал, однако же он был здесь. Грешно ли то, что первым делом пришло в голову? Хуан размышлял об этом, притаившись в нише, из которой неплохо прослушивался зал для гостей. Риск велик, но он успеет отскочить в сторону и притвориться, будто шёл мимо… — Рад видеть вас, маркиз. — Если дон Алваро и был рад, по голосу этого не определишь. — Надеюсь, вы не откажетесь от ужина и ночлега. Погода оставляет желать лучшего. — Сердечно благодарю вас, увы, я не располагаю временем. И дождь для моряка едва ли страшнее засухи, — улыбку адмирала Хуан не услышал, но почти увидел, тот часто улыбался до и после боя. — Выпить не откажусь. Скажите, друг мой, насколько безопасно здесь обсуждать дела? Сейчас уйдут в кабинет — и всё. Хуан раздражённо повёл плечом. Что он вообще хотел услышать? Преступление против веры, пусть и недоказанное, обвинение не из лёгких. Даже сейчас. Даже для благородных фамилий, особенно для них. И всё же адмирал не приехал бы с пустыми руками… — Представители святых орденов мой дом не осаждают, если вы об этом, — безмятежно ответил дон Алваро. — Если разговор секретный, я бы предпочёл пригласить вас в кабинет. — Это недоразумение, я уверен, — адмирал не стал тянуть и скрытничать, впрочем, имён он тоже не называл. Хуан разобрал в его голосе живое отеческое беспокойство и не удивился: было бы куда удивительнее, выкажи тревогу хозяин дома. — Абсолютно уверен. Я хорошо знаю всех своих людей, герцог, и я знаю вашего сына… как человека, отважного бойца и доброго христианина… Только ложное подозрение могло привести к такому исходу. — Рад, что вы так думаете. В этой фразе крылось много больше. К счастью, собеседник оставался в неведении. — Я знаю, что вы сделаны из железа и так же закаляете всё своё потомство. Но на самом деле все мы лишь смертные из плоти и крови: каждому отмерен свой предел, и есть границы, после которых человек уже не будет прежним. Вы совсем не обеспокоены? — На всё воля Господа. Я благодарю вас за сочувствие, — герцог сделал паузу. — Маркиз, если вы прибыли предложить помощь, вынужден вас огорчить — мои письма королю и архиепископу остались без ответа, хотя я более чем уверен, что обвинение действительно ложное. Это могло означать лишь одно — дон Алваро нашёл доносчиков. Хуан не имел понятия о том, что ему удалось выяснить, но надежда загорелась от малой искры. — Не расстраивайтесь прежде времени — при таком количестве секретарей, услугами которых пользуется его величество, многие обращения попросту не достигают его внимания, — вздохнул адмирал. — Но у меня есть одна идея… Как я уже говорил, мне хорошо знакомы военные таланты вашего сына. О планах его величества на море я тоже осведомлён. Есть один проект, крайне важный для нашего короля, недостаёт только людей. — В Испании много отважных сердец и талантливых моряков, которые не запятнали свою честь подобными обвинениями, — сухо сказал герцог. — Зная набожность его величества, боюсь, он скажет, что вашим проектом может заняться любой другой человек. — Нет, — в голосе адмирала Хуану послышалась печаль, словно выход, о котором он говорил, был не спасением, а приговором. — Никто другой не сможет. Напряжённый разговор уступил место молчанию. Тишина измерялась барабанной дробью дождя по крышам, ступеням, мощёным дорожкам сада. — Раз вы так в этом уверены, — медленно произнёс дон Алваро. Раздался знакомый скрип и стук: он поднялся с кресла и оперся на трость. — Пройдёмте ко мне. Я велю подогреть ещё вина… Хуан выбрался из укрытия и вернулся на кухню. Он узнал всё, что хотел узнать, а принять участие в плане по спасению Рокэ не мог и надеяться — в подлых интригах высшего света, где истовая вера переплеталась с личными амбициями, страхами и местью, от верного слуги не было толку. Что бы ни придумал Басан, Хуан верил ему безоглядно, и отчего-то — это стало ясно лишь сейчас — он так же верил дону Алваро. Оставалось только ждать.

***

1587

Разумеется, он заснул. Стоило так стараться! Марсель без всякого удовольствия обнаружил себя замёрзшим, грустным и одиноким к тому же — капитанская каюта была пуста. Стыдно признаться, сие обстоятельство виконт заметил не сразу: он рассеянно массировал щёку, которая часа три пролежала, уткнувшись в книжный корешок, и всячески пытался проморгаться. Щека, ко всему прочему, оказалась небрита, что привело к раздумьям о пользе и вреде цирюльников, а также о жёстком солёном ветре, который раздражал его нежную придворную кожу. Одни неприятности кругом, и это не говоря о скудном рационе и о том, что они по-прежнему стоят в чужом порту! Худо-бедно проснувшись, Марсель наконец обернулся к постели и понял, что там и нет никого. — Проклятье, — проворчал Валме и с некоторым злорадством добавил: — Прости, Господи. Он вышел на мостик, прихватив с собой тёплый плащ и полупустую бутылку. Печальная круглая луна, повисшая над заливом, требовала не менее печальной музыки, но инструменты на здешней сырой земле расстраивались не хуже Луиджи Джильди. Немного поплутав в темноте и врезавшись в сонного вахтенного, Марсель наконец нашёл Рокэ и не стал ходить вокруг да около: — Прошу прощения, но так нельзя! Я и без того был расстроен, а теперь ещё и зол, потому что между этими двумя состояниями души мне довелось побыть напуганным, и напугало меня ваше отсутствие и все возможные его последствия, в том числе те, которые мне бы обеспечил ваш старший помощник… — И вам доброй ночи, — вежливо ответил Алва. Он стоял, облокотившись на борт, и меланхолично созерцал что-то далёкое и морское. — Это весь список жалоб или только начало? — Остался постскриптум со знаком вопроса. Почему вы меня не разбудили? Честное слово, меня бы не затруднило вам помочь. — Премного благодарен, но это пожелание из разряда невыполнимых. Мне бы понадобилось поднять артиллеристов, чтобы претворить его в жизнь. — Неправда, — немного поколебавшись, сказал Марсель. Как же здесь пробирает даже без ветра! — Доверенные люди говорили мне, что я сплю тихо, но чутко, — судя по скептическому выражению, которое он успел заметить на лице Рокэ, доверенные люди бессовестно соврали. — Что ж, неважно… Давайте хотя бы вернёмся внутрь, там теплее. — Здесь больше воздуха. Возвращайтесь, с обратной дорогой я тоже справлюсь сам. Похоже на то. Валме поплотнее закутался в плащ и без всякого удовольствия оглядел пейзаж — перед ними лежал изрезанный берег залива и чернильное море, невидимый горизонт отрывал его от ночного неба, а симпатичную луну, похожую на головку сыра, укрыло облачной парчой. За спиной стояли другие корабли, о борта которых размеренно плескалась вода. Умиротворяющий звук, только не во вражеском порту! — Хотелось бы, но увы, — вздохнул виконт. — Я никак не могу вас тут оставить. Помимо моральных обязательств, которые иначе называются дружбой, есть и причина более прозаичная — Хуан меня убьёт… — Может быть, — согласился Рокэ и замолчал. О чём он думал, бог весть, и Марсель какое-то время не вмешивался, опасаясь разбередить что-нибудь не то. И без того паршиво по всем фронтам, а тут ещё всякие под руку лезут… Не выдержав, он всё же робко уточнил: — Но вы хотя бы не возражаете? — Против чего? — Против дружбы. — Не возражаю, — вряд ли он помнит, что тогда происходило на задымлённой палубе, но и напоминать незачем. — И, благо это взаимно, попрошу тебя как друга — прекрати страдать. Тебе не идёт, а я от подобной опеки начну кусаться. Виконт набрал воздуха, подумал, промолчал, уяснил. Ещё бы у него нашлись слова, чтобы выразить свои переживания более достойным образом, но всем не угодишь! Прежде Марселю в принципе не доводилось переживать за чью-то жизнь, не считая своей собственной, что ощущалось несколько иначе. Не ответить ничего было бы глупо, и он нашёлся: — Приложу все усилия, но могу сказать в своё оправдание, что у меня это первый раз. И вообще, мои цели весьма и весьма корыстные — мы так и не сыграли. — Ну-ну. И в чём же корысть? — усмехнулся Рокэ. Марсель обрадовался и продолжил нести чепуху: — В культурном обогащении, разумеется. Если бы мы спели дуэтом, этот мир стал бы чуточку лучше. — Пожалуй, минут на десять… Там вино? — Наверное, — Валме предусмотрительно отхлебнул первым, мало ли чего. — Держи. Кисловато, но тут другого не нашлось… Бутылку допивали по очереди, молча. За спиной бесшумно прошёл дежурный и скрылся на нижней палубе, видимо, пошёл будить следующего. Сколько же времени? — Пойдём, — Рокэ оперся на предложенную руку. Это немного расстраивало на фоне обещания самостоятельно дойти, но голос звучал твёрдо и привычно. — Какие-нибудь новости с берега? — Если и были, я их проспал, — сознался Марсель, осторожно преодолевая скользкие ступеньки. — Вы уверены, что Дрейк не изменит планы по дороге? Может, он уже сорвался на край света щекотать чужие колонии? Мало ли, что болтают в порту, а этот мог и передумать. — Сейчас это неразумно. Раз уж вышел, то наверняка к испанским берегам. Что до планов, может, он вовсе не имел этого в виду, но почуял подходящий случай… Судя по тому, что я слышал о Дрейке как о капитане, есть у нас что-то общее. — Боже упаси. И что же, его совсем некому остановить? — Не скажи, солдат у нас полно, как и опытных капитанов. И кораблей, и пушек… Другое дело, смогут ли они все собраться в нужный момент. Дрейк бьёт внезапно и больно, Санто-Доминго и Картахена до сих пор зализывают раны, не говоря уж о знакомом тебе Сан-Агустине. Неловкий вопрос повис на языке, как дождевая капля на носу, и Марсель поспешил стряхнуть и то, и другое. Дверь в каюту открылась со скрипом, смазать бы. По сравнению с открытой палубой здесь и впрямь было теплее, хотя всё равно погодка в этой вашей Англии оставляет желать лучшего! — Грустно это всё, — поделился мыслями виконт, одновременно развешивая сушиться два отсыревших плаща. — Гм. А чего мы всё-таки ждём? — Да уж не меня, — снисходительно ответил Рокэ. Ну вот, он занял единственное удобное кресло. — У Хуана есть инструкции на случай моей непредвиденной смерти или чего-то подобного. Если бы это имело смысл, «Слава короля Филиппа» уже шла бы мимо Франции. — Ну и ну… Насчёт чего ещё есть инструкции у Хуана? — Например, насчёт способов связи с послами и шпионами короля Филиппа. Первых, может, и выслали с совершеннейшей взаимностью, но вторым пути везде открыты. Хуан передал, кому положено, что мы выполнили миссию и ждём дальнейших распоряжений… как видишь, их не последовало. — А уйти без королевского дозволения нельзя, да? — вздохнул виконт. — Мне тут не нравится. Сыро и противно, вдобавок без нас кого-то убивают. — Считается, что нельзя, — Рокэ пожал плечами, давая понять, что запрет условный, по меньшей мере для него. — Но он мог приказать что-нибудь ещё, пока мы здесь. Есть срок, который надо выждать, только и всего… Не говоря уж о том, что генуэзские купцы должны продать весь свой товар. — Я думал, это прикрытие! — Прикрытие не повод отлынивать, иначе какой в нём смысл? Он занялся картами, и какое-то время Валме бесцельно бродил по каюте, пытаясь согреть ладони собственным дыханием. Другие животрепещущие вопросы остались без ответа, например, местонахождение в чужом порту, но об этом виконту помог догадаться жизненный опыт — во все времена торговцы смотрели сквозь пальцы на все запреты, находя лазейки, чтобы поддерживать отношения с формальными врагами. Кому что, а денежки сами себя не заработают! И даже проглотят столь вызывающее имя корабля. Хуан вошёл неслышно, хотя дверь всё-таки взвизгнула не хуже резаного поросёнка. Он молча кивнул в знак приветствия и положил в углу какой-то мешок с тряпками, ещё один кулёк, бережно завёрнутый в холщовую бумагу, опустил на стол. — Что это? — Медуница. Всё остальное купили или обменяли, не хватает только пороха. Хосе сторгуется к утру. — Хорошо, — Рокэ сдвинул мешочек с лекарственными травами туда, где на карте располагался залив, а про остальное ничего не спросил. Марсель был заинтригован, но спрашивать как-то не хотелось — если в большом тёмном мешке окажется чьё-то тело, он бы предпочёл остаться в неведении. — Новости? — Никаких, — Хуан был предельно краток в лучших традициях самого себя. — Могу предположить, что о наших успехах доложили, но в ответ молчат. — Тогда ждём до утра и отправляемся. Если не наступим на хвост Дракону, то хоть поможем его прогнать. Валме прекратил бродить и с некоторым любопытством уставился на Хуана: поспорит или нет? На лице старпома промелькнула тень сомнения, и показалось, что он ничего не скажет. — Не рано ли? — вполголоса спросил Хуан, не отходя от капитанского кресла. Рокэ медленно поднял на него глаза: — А что, погода плохая? — Нет, дон капитан. — Тогда не вижу причин здесь задерживаться. Хуан молча склонил голову и вышел, но Марсель был готов поклясться — когда они столкнулись взглядами, подумали об одном и том же. Рокэ как ни в чём не бывало вернулся к картам. Очень хотелось сказать, что задержка ещё на день вряд ли что-то изменит, но виконт припомнил разговор на палубе и ограничился демонстративным вздохом. К тому же, вот незадача, он и сам давеча ляпнул про скорое отплытие… — Красноречиво, но бессмысленно, — заметил Алва. — Не стой над душой, свет загораживаешь. — А я не нанимался вздыхать со смыслом. Могу себе тоже позволить дружескую просьбу? Постарайся не умереть до рассвета. — Даже не знаю, — протянул Рокэ. Марсель уже приготовился возмущаться, но вовремя заметил, как его губы дрогнули в улыбке. — На всё воля Господа.