клеймо.

Daughter — Smother Он твердит, что ему как-то похуй, когда она в очередной раз бросается к нему со словами о любви. Недовольно морщит нос, скидывая её руки со школьной мантии и оставляя совершенно одну в холодном подземелье замка. Она до боли стискивает зубы и оседает на каменный пол, не в силах совладать с собственными рыданиями, доставляющие неимоверную боль ослабшему телу. Короткие волосы то и дело попадают в глаза, рот, вынуждая её ожесточенно заправлять их за ухо. Как же ей больно-больно-больно. Эта боль вечно преследует её, словно на ней какое-то клеймо — самый эпицентр. Она никогда не даёт хотя бы секунду отдохнуть — ни на уроках, когда начинаешь дрожать, а перед глазами уже ни черта не видно; ни в библиотеке, когда внезапно заходишься в тихих всхлипах, а вместо простого вопроса — что с тобой такое, Панси? — ты лишь слышишь недовольное шипение, мол, заткнись, ты в библиотеке; даже в чёртовой спальни грёбаные слизеринки предлагают просто постучаться к какому-нибудь Забини или Нотту, а затем хорошо провести ночь. Знаете что? Да пошли вы все к чёрту! Грёбаная боль вечно даёт о себе знать, когда девушка в очередной раз замечает взгляд чёртовой-выскочки-Грейнджер на слизеринском столе — а именно, на Малфое. Тот старательно прячет глаза, однако он не всегда находит силы избежать столкновения взглядов. Чёртов идиот. Интересно, что бы ты делал, узнай отец о твоём новом увлечении, Малфой? Паркинсон тяжело дышит, зло сверля взглядом гриффиндорку и искренне желая испепелить её. Кудрявая кусает губы и старательно отводит глаза от Драко; но всё же бегло скользит по нему взглядом — настолько ей тяжело отвести от него глаза. Паркинсон злится — Грейнджер пустышка, с отвратительными волосами и кривыми зубами. Однако грёбаная сука сумела привлечь к себе самого Драко Малфоя — сноба, ненавидящего грязнокровку-Грейнджер больше, чем всех ей подобных вместе взятых. Сука! Ты чёртова сука, Грейнджер! Паркинсон бешено стучит по раковине в туалете, окрашивая холодную воду в алый цвет, — костяшки пальцев изранены в кровь. Всё тело дрожит, а струящиеся по лицу слёзы уже настолько привычные, что, кажется, они — это часть её самой. Она раздраженно отмахивается от Плаксы Миртл, которая обеспокоено кружит вокруг и задаёт те спасительные вопросы. Панси, тебе нужна помощь? Мне позвать мадам Помфри? Панси, прошу, не плачь. Паркинсон лишь заходится в очередном приступе рыданий и рявкает на несчастное привидение, что уже через мгновение обиженно прячется в стенах замка. Панси —слизеринка, а это уже как диагноз: она не станет просить помощи даже тогда, когда предательские слёзы будут душить её. Тишина, прерываемая лишь всхлипами и водой из крана, рушится на неё, словно свинцовое небо, и она оседает на пол по стенке. Грёбаные мысли крутятся в воспаленном разуме, а обрывки воспоминаний (ещё из далекого детства), бьют по хрупкой девушке, перекрывая все прежние мечты о вечности с человеком, который, блять, растоптал её в грязь. Панси не помнит, что значит гордость; Панси позабыла о чувстве собственного достоинства и своей принадлежности к благородному чистокровному семейству. Всё, что её волнует — это чёртов ублюдок, сломивший её, как какую-то марионетку. И она рыдает от жуткого осознания того, что не может — просто, блять, не может — оставить мысли о нём позади. И когда кажется, что уже как-то похуй, а Нотт вроде и неплохой парень, то она снова кидается к излюбленному месту Плаксы Миртл, когда ядовитое «шлюха» срывается с его губ. На Паркинсон есть ещё одно клеймо — клеймо шлюхи, которое она никак не может свести. Пятнадцатилетняя идиотка бросилась в постель к Малфою и позволила этому грёбаному мудаку, первым осквернить чистоту юной девицы, грязно — с о б с т в е н н и ч е с к и — шепча, что теперь она только его. И выстроился воздушный замок её самых прекрасных мечт вокруг них двоих: девушка искренне желала быть только с ним, с улыбкой скрывая лиловые отметины на тонкой кожи шеи. А затем замок рухнул, острыми осколками распарывая душу и оставляя глубокие шрамы на её душе. Девушка не помнит точно, как пошла по рукам, беспорядочно раскрывая ноги перед каждым, кто того захочет. Кажется, сначала из-за пуффендуйки, которая привлекла внимание слизеринца, — невероятное чувство ревности тут же дало о себе знать, и уже через пару часов всему Слизерину стало известно о Паркинсон и лучшем друге Малфоя — Блейзе. Малфой утверждал: свободные отношения — это неплохо, продолжая грубо долбиться в неё и оставлять фиолетово-чёрные засосы на коже. Она знает: Драко ревнивый и он собственник до мозга костей, словно это заложено в его ДНК. И он взбешён от одного только осознания, что к ней прикоснулся кто-то ещё. И, кажется, раны затягиваются, а сердце вновь радостно трепещет при виде его лёгкой улыбки, обращенной ей. И внезапно, словно шипами, её грудь распарывают с ещё большей силой, когда дрожащее от возбуждения «ну же, детка. Малфой разрешил» произносится прямо ей в ухо. И именно с того момента Паркинсон, словно девчонка по вызову, кидается из одной постели в другую, иногда позволяя иметь себя в заброшенных кабинетах и в коридорах после отбоя. Сначала было больно, сначала было дико — всхлипы вырывались из её горла ежесекундно, в то время как очередной партнёр вдалбливал её в матрас или стену. Затем последовало безразличие, и даже близость с Малфоем вызывала жгучую неприязнь. По крайней мере, она давала ему это понять, старательно скрывая свои глаза, полные боли и абсолютно не нормальной любви к этому подонку. Клеймо шлюхи. Клеймо шлюхи. Клеймошлюхи. Так больно осознавать, что этим самым клеймом одарил её человек, которого она абсолютно искренне любила. Любила-любила-любила... Паркинсон сквозь плотно сжатые зубы твердит себе под нос этот глагол в прошедшем времени, стараясь выбить из себя ту дурь, которая цепляется за образ слизеринского принца. Она до боли сжимает кулаки и старательно отводит взгляд, чтобы не видеть и не слышать его. Но все, словно сговорившись, упоминают гребаного Малфоя: за завтраком Блейз то и дело называет того по имени; Астория за обедом увлеченно обсуждает ловкость Драко на тренировке по квиддичу; а уже вечером, в Большом Зале, собственная подруга щебечет о странном поведении Малфоя и Грейнджер на собрании старост; и даже гребаный Флитвик решает, что работа в паре Драко и Панси — это прекрасная идея. Да пошли вы все нахуй! Девушка с шумом встает из-за стола и выбегает из Большого Зала за завтраком, в обед она отсаживается от чёртовой блондинки подальше, а за ужином грубо затыкает подружку. На уроке Заклинаний Панси зло сверлит профессора взглядом и с удивлением отмечает внимательность Малфоя: «Панси, на тебе лица нет. Ты в порядке?» И вот она сущность таких, как Малфой,— эгоистичных и непостоянных мудаков. Они влюбляют в себя. Сразу же и бесповоротно. Такие парни цепляют своей загадочностью и то ли флиртом, то ли заинтересованностью в тебе. Им хватает всего несколько раз обсыпать комплиментами, пару раз забеспокоиться о тебе и ещё кое-чего индивидуального — а затем ты уже готова сделать всё, потому что веришь в искренность и любовь, путая её с глупой игрой мудака. У них это проходит уже через пару дней, и они, словно хищники, отыскивают очередную жертву позабавиться. А ты, вот такая сломленная и разбитая, рыдаешь в подушку от неимоверной боли, раздирающую твою душу, совсем как главная героиня какого-нибудь клишированного фильма. И, кажется, Панси переболела, всё прошло — по крайней мере, уже не так больно — но внезапно появляется вот этот вот вопрос о самочувствии, и внутри вновь всё переворачивается — видимо, ему не так уж и плевать. И в этом её ошибка. Она вновь бросается к нему уже вечером, шепчет о любви и твердит, что ей, кажется, очень-очень плохо без него. А он глядит на неё, словно на сумасшедшую, говорит, что пора бы уже прекратить, ему на неё п л е в а т ь. И Панси видит — на дне серых глаз так и плещется боль. Паркинсон всхлипывает и понимает: она проиграла. Малфой готов вытерпеть всю боль от тёмных заклинаний, подготовленных сумасшедшей тёткой, но никому не позволит разглядеть в себе хоть каплю сострадания или человечности. А теперь она её видит. Панси с силой сжимает его воротник, глотая собственные слёзы и едва держась на трясущихся ногах. Осознание заставляет уже последнее и самое главное — надежду — разбиться на тысячи осколков, которые вновь распороли душу — на этот раз гораздо больнее... Паркинсон всегда была завистливой — это её третье клеймо. Чувство зависти далеко не ново для отпрысков чистокровных семей: у Астории новое платье за две тысячи галлеонов — прекрасно, хочу за пять; у Нотта новая мягкошёрстная шотландская кошка, считавшаяся самой лучшей, — замечательно, хочу две. Зависть, словно въевшись в кожу, даёт о себе знать снова и снова, вынуждая Паркинсон дрожать от гнева и отсчитывать галлеоны на «что-нибудь подороже и лучше». Но есть кое-что, чего Панси никак не может получить — внутренние качества ненавистной грязнокровки Грейнджер. Да, Паркинсон действительно завидует ей до тёмных пятен перед глазами и красных полумесяцев на ладонях. У кудрявой есть всё: и мозги, и понимающие родители, и верные друзья, и...Малфой. Её, блять, Малфой. И Паркинсон думает — нет, она знает, — что выскочка-Грейнджер сломила слизеринца и разрушила всю ту чёрствость в нём, ненависть к грязнокровкам и предателям крови. Потому что теперь он не бросает гадкое «шлюха», а старается успокоить сломанную и переломанную куклу. Она глотает слёзы и утыкается в его грудь головой, моля не бросать её. Прошупрошупрошу. Ялюблютебя. Она знает: она проиграла. Её «люблю» — это пустой звук, по сравнению с каждым словом гриффиндорки. Ему не плевать на Грейнджер — девушки могут такое чувствовать. Паркинсон начинает успокаиваться и поднимает взгляд на него, а затем тихое «аккуратнее, Драко. кто-то может быть таким же наблюдательным» разносится эхом по пустому коридору. И она осознаёт, насколько правдивы её мысли — он тут же напрягается и слабо кивает, выпуская её и направляясь по направлению к башне старост — к ней. Паркинсон хватает секунды, чтобы понять: если отец узнает, он сделает всё ради неё. Нет, не так. Ради её безопасности. Слизеринка тихо всхлипывает и даже не оборачивается на его торопливые шаги, потому что это очень больно — понимать, что ты просто не та. Не та и всё, хотя готова горы свернуть и наплевать на себя, гордость и собственное достоинство; а Грейнджер — это просто Грейнджер, и он будет всегда выбирать её точно так же, как и она, Панси, будет выбирать его. Паркинсон не помнит, как снова оказывается в компании несчастной Миртл, которая почему-то на этот раз не вызывает раздражения. Она снова и снова описывает свои тайные(не очень) чувства к мальчишке Поттеру и тяжело вздыхает с легкой улыбкой на губах. А Паркинсон молчит, опустошенным взглядом глядя куда-то вперёд, потому что не хочет расстраивать мечтательную девочку — не говорит о вездесущей Уизли. Кажется, так надо. Кажется, так лучше. Но Миртл знает — она это внезапно признает, — и на вопрос, почему ей не больно, та лишь пожимает плечами и спокойно отвечает:«Я ведь мертва». И Паркинсон вдруг поднимает на неё взгляд, всматриваясь куда-то в глубину серо-голубых глаз — почти как его, — словно ищет подтверждение словам. А Миртл замолкает, позволяя звенящей тишине окутать их с головой, и пытливо осматривает Панси. И, кажется, она не понимает, что звенит в ушах у слизеринки, и какая мысль внезапно слышится в голове, словно шипение змеи: «Ну же, Панси, решайся...Давай же». Паркинсон трусиха — это четвёртое клеймо. Она слишком трусиха для того, чтобы перечить родителям; она слишком трусиха, чтобы предпринять хоть что-то и окончательно стереть въевшееся в кожу «клеймо шлюхи»; она слишком трусиха, чтобы бродить одной по тёмным коридорам; она слишком трусиха, чтобы просто всё остановить. Панси с яростными криками на саму себя бьёт по перилам Астрономической Башни, внутренне сжимаясь и ёжась от пронизывающего холода. Потоки ветра развевают школьную мантию и непослушные волосы, зля слизеринку ещё сильнее. Саднящее чувство беспомощности снова окатывает Паркинсон, и она обессилено опускается на пол, едва держась за перила. Не могу-не могу-не могу... Просто не могу. День тянется за днём — Паркинсон становится всё бледнее и худее. Она не помнит, когда в последний раз входила в Большой Зал; она не помнит человека, с которым она в последний раз говорила. Несчастное привидение — вот, кто не позволяет рехнуться окончательно. Профессора недовольно кривят губы, отмечая резко снизившуюся успеваемость и грозясь переговорить с родителями. Паркинсон, откровенно говоря, плевать. Она нарушает правила и крадёт сильнодействующий яд прямо из каморки Снейпа — через пару часов, мне будет уже ещё больше плевать, думает она. И Панси почти уверена — чего уж тянуть? Однако вот она, в глубокой ночи, швыряет маленький флакончик в стену, а затем зло кидается к раковине и снова бьёт по белоснежному мрамору. Не могу-не могу-не могу. Она шепчет это снова и снова, сжимая края раковины и глотая солёные слёзы. Паркинсон задыхается, тонет в собственном отчаянии, а в ушах стоит шум, и она просто не знает, как прекратить это. Внезапно разбивается зеркало. Она отдаленно слышит, как вскрикивает Миртл и обеспокоено кружится вокруг кабинок туалета. Однако Паркинсон тут же абстрагируется и поднимает дрожащую руку. Кровь. Полно крови. Она стекает по белоснежной раковине и к манжетам белой блузки. Кажется, её поток никак не остановить, и Паркинсон почти чувствует ускользающую из под ног реальность. Она, словно откуда-то со стороны, видит, как берёт острый осколок и медленно опускает на запястье. Одно движение рукой, и она издаёт резкий выдох, вдруг ощутив всем своим телом то самое режущее чувство, которое вечно вспарывает ей грудь. Паркинсон продолжает водить по руке стеклом, чувствуя как с каждым порезом теряет сознание и оседает на мраморный пол. Она почти не слышит ужасных вскриков Миртл и её громких рыданий. Она почти не видит лица девочки, опускаясь на холодное покрытие и расслабляя руку. Совсем неожиданно в груди поселяется ещё одно чувство, абсолютно новое, — кажется, она упустила кое-что важное. И вдруг Паркинсон понимает: теперь она точно проиграла... У девушки было пятое клеймо: она любила недостойных и не ценила тех, кто искренне её любил.