Я прикоснусь и не забуду тебя

Коннор никогда не получал посылок; эта, пришедшая около четырех утра, вообще выбивала из-под ног землю. Бездействие – восьмой грех. Что отличает вас от людей? Он так и сидел на пороге около пятнадцати минут, рассматривая коробку, в которой оказалась декоративная бумага. Красная, приятная на ощупь. А ведь всего лишь вышел взглянуть на моросящий дождь — больно красиво выглядело из окна. Фонарный свет вообще много чего красивым делает. Коннор давно ловил себя на мысли, что любил ночь, но не так часто жил ею, считая те самые фонарные столбы по пути. Решение, что делать дальше, пришло практически сразу — он подумал, что единственный, кто толком не в курсе происходящего (по его вине, кстати) — это Маркус. Пора бы уже поговорить с ним. Всё же Коннору мало представлялось, что в такое время он будет разгуливать по улицам Детройта. Всё остальное было и так понятно: в своих расчетах с чувствами он конкретно прогадался. Да так, что натворил кучу дел. И вот сейчас он идёт в мастерскую, потому что знает, что сегодня Маркус там. Отключился где-нибудь на полу, прерывая рисунок, или засиделся за столом в раздумьях о работе. Как-то совсем стыдно стало за непрерывное игнорирование друга. Выходило так, что всё это время он избегал того, кому раньше был готов доверить всё. Год назад его выкинуло в этот мир совершенно одиноким, а сверху вылили ведро холодной водицы. О, это чувства! С ними что-то надо было делать и начинать жить, и Маркус был одним из первых людей, кто всегда протягивал руку помощи, помогая копаться в себе. А теперь еще и надо существовать с этим красочным спектром ошибок системы, вспоминать, как красивый парень в своей простой чёрной футболке стоит спиной к нему. Рисует что-то так самозабвенно, увлечённо. Так ведь было каждую пятницу, и Коннор точно может вспомнить те моменты, когда художник оборачивается и плавно переводит на него свой взгляд. Но он не умеет просто так смотреть, он прямо в глаза впивается, выжидает, когда Коннор неумело улыбнётся в ответ. Потому что готов рисовать ещё сотни картин ради того, чтобы он смотрел. Коннор чувствует себя конкретно нервно. Его знобит от утренней влаги, он обнимает себя в попытке согреться или хотя бы прогнать наваждение. В общем-то, он не раз уже убеждался, что переохлаждение пагубно влияет на работу системы. Как-то он решил прогуляться с Сумо зимним утром, но в итоге прогуляли его. В принципе, собака была рада покатать любимого андроида на пятой точке по двору, а как смеялся Хэнк с виски в руках, стоя на крыльце… Жаль, что это уже не вспомнить во всех красках. Впрочем, холод мало в чём виноват, просто снова увидеть пару пронзительно глядящих глаз поразительно страшно. Ну и, конечно, этот ошеломительный букет сбоев в голове. Пробелы в памяти, казавшиеся какой-то мелочью вначале, сейчас зияют громадными дырами. Ступаешь в них — и тело током будто пронизывает, иногда Коннору едва ли удаётся удерживать лжескин. Раньше было так легко вспомнить, как и что говорил Маркус. Но теперь уже нет. Может он и по имени Коннора никогда не называл? Детектив зачем-то снова прокручивает в голове сцену в мастерской, но сейчас обернувшийся к нему андроид молчит, зависнув тяжким воспоминанием. Ну же! «Коннор». Коннор начинает понимать, почему людям хочется кричать, когда им плохо внутри. Сколько было бы глаз приковано к нему, случись его прогулка утром: застёгнутая не на все пуговицы рубашка, чёрная джинса, купленная наспех в каком-то брендовом сетевике. Пьяный, вялый шаг. Точно сбежавший с вечеринки каких-нибудь киношных див. С потрепанной душой и шевелюрой. Он чувствует себя как в тумане, сухо фиксируя факты об окружающем пространстве. Вот рука ложится на дверную ручку, он заглядывает в прозрачное стекло тёплого помещения. На стекле разводы. Стекло блеклое. Хочется щуриться от того, как клацает замок, впуская его в просторную залу. Дом такой, что в нём хочется жить и дышать, вместо второго этажа обзорная площадка. Маркус любит студии. Эта усыпана колонами, поддерживающими бесхребетный скелет дома. Здесь в дальнем углу мольберт и ступени, в центре стеллажи с инструментами, которые отделяют от мастерской гостиную с диваном и низким столиком. Хозяина нигде нет, и андроид понимает, что нужно искать дальше, на крыше. Проникновение в чужое жилище — та еще задачка. Сколько раз он делал это на работе, но сейчас это выглядит как-то по-особенному волнительно. Ночной гость ступает бесшумно, хотя древесина самодельной лестницы то и дело поскрипывает, вызывая неясный страх. Коннор внезапно осознает, что место, где он сейчас находится, стало точно таким же чужим, как и дом Хэнка. Яд постепенно делает его лишним везде, где ему когда-либо было уютно. Вспоминается лишь, как сидя здесь, на том диване, они в очередной раз обсуждали моря, но он не помнит, какие — он просто представляет цвет глаз Маркуса и уверен в том, что море — это их смесь. Они ведь живут у озера Сен-Клер, но эта вода и рядом с ними не стоит. Андроид не перезагружался уже больше суток, от этого тело шатает так, что, оступившись, он теряет равновесие, падая на одну из ступеней. Щурится, прогоняя сообщения о физическом повреждении. Не так уж и важно. Он находит Маркуса лежащим на бетоне крыши с прикрытыми глазами, недалеко валяется потрепанный этюдник и несколько карандашей. Хозяин дома в легкой футболке цвета охры и серых брюках, оголяющих щиколотку. По-детски босой. Звёзды еще светят, пробиваясь сквозь дым наступающего дня, и на это можно смотреть вечно. Так спокойно и приятно внутри. Коннор думает, что это какая-то человеческая магия — любить то, из чего состоит быт дорогих тебе людей. Спящий художник выглядит совсем беззащитно. Возможно, он отключился пару часов назад и совсем скоро проснётся, потому что андроид знает, что глава народа влюблён в предрассветное небо, словно маленький ребёнок в первую книжку. Коннор ловит себя на мысли, что не может отказать себе в затее подойти и разглядеть его поближе: останавливается у самой его головы, восхищенно замирая. Жаль, что есть лишь несколько секунд, чтобы увидеть его таким, прежде чем быть обнаруженным. Лицо. Кажется, его выжигало само солнце — бог знает, какой творец окрасил кожу в тот самый цвет тёмного дерева, раскидав россыпь золота по щекам. Его ресницы дрожат, и в едва открытых сонных глазах со дна поднимается свет, расслабленные губы искривляются грустью, как только их владелец понимает, кто над ним. Коннор боится сам себе признаться, что любит, когда Маркус хмурится: у него красивые морщины у глаз. Он вообще боится себе признаться, что он умеет что-то любить так сильно. Они оба немного испуганы от того, что видят друг друга в этот час. — Коннор, — выдыхает смуглый андроид, поднимаясь на локтях. Щурится и губу нижнюю прикусывает. Наблюдающий за его пробуждением детектив отмечает, что сонливый Маркус, пожалуй, очень даже мил. И всё же тело будто ментолом обливается, когда слышится его имя. Так вот, как оно звучит. — Прости за ранний визит. Я боялся, что мы можем не успеть нормально поговорить,— RK замолкает, так и недоговорив. Смотря сверху вниз на чуть удивлённое лицо, Коннор чувствует острое желание срочно на что-то опереться, чтобы не свалиться мешком на пол через пару минут. Маркус, может быть, просто хочет быть ближе, либо прослеживает эту слабость в движениях, поэтому, хватая Коннора за запястье, настойчиво тянет на пол рядом. Утренний гость послушно спускается вниз, хотя как-то неуютно что ли. Он садится по-турецки, ловя лукавый взгляд Маркуса. Подтянувшись на сильных руках чуть ближе, он устраивает свою голову на коленях андроида. — Ты настолько меня боишься? Коннор мотает головой и чуть улыбается. — Скорее не тебя, Маркус. Если я сейчас соглашусь, то это будет ложью. Больше всего я боюсь своих чувств к тебе. Улыбка спадает с губ главы народа, его глаза выглядят удивлёнными. Коннор улавливает это, и неспешно накрывает ладонь лежащего андроида своей. Светлый пластик оголяется. Сколько людей отдали бы всё, что у них есть за то, чтобы так просто вместить тысячу слов в одном прикосновении. Брюнет приоткрывает ему своё сознание, наполненное чувством вины, страха и тепла, которое он получает, просто находясь рядом с Маркусом. И тот в ответ сжимает сухую ладонь сильнее, окунаясь в открытые ощущения. Этот зачастую излишне прямолинейный андроид так редко даёт ему доступ к тому, что у него внутри. Маркусу кажется, что его забрасывает в библиотеку с книгами, из которых вываливается влажный морской песок. Он так и намекает, что внутри море. Коннор слишком сложная и пугливая книга, чтобы прочесть её за раз. И сотни дней не хватит. Из неги их сдвоенного сознания вырывает вновь проступившая псевдокожа на руке брюнета. RK легкими движениями высвобождает свою ладонь, поднимая кисть к небу. Маркусу кажется, что он пытается коснуться небосвода (впрочем, ещё безумно смущён и скрывает это) — так красиво выглядят линии рук, устремлённых вверх. — Это небо прекрасно. Ты ведь любишь предрассветную ночь, специально приходишь сюда. Поразительно, насколько очаровательна природа. В мире есть вещи, без которых мы не мыслим жизнь, но понимаем это только тогда, когда лишаемся, — рука вычерчивает последнюю кривую и опадает обратно на колено, — Луна важна настолько же, насколько и солнце. Никто из нас не сможет выбрать что-то одно. Это ведь всё так дорого и само собой разумеется. Коннор думает, что Маркус и есть эта природа. Возможно, андроиды — искусственные создания, и это поспешно — так вот просто называть их неподчинение программе чувствами, а саму сломанную программу — душой. Но андроид раз за разом ловит себя на мысли, что любое движение Маркуса естественно и прекрасно настолько, что хочется жить, вдыхая, жадно хватая секунды существования. Есть такие люди. Они заставляют смотреть на мир, как на что-то красочное и вселенски счастливое. Как зовётся это всепоглощающее чувство? То, как он ходит, как говорит, как смахивает с воротника пыль старых зданий. Как закидывает голову, когда смеётся, говоря, что в каких только подворотнях сегодня не побывал. А как его глаза минуту назад впитывали свет бледно-голубого неба? Маркус — это море наполовину с воздушным небосводом. Пьянящее сочетание абсолютной жизни. Коннор с трудом выныривает из потока мыслей, нахлынувших совершенно внезапно. Андроид с секунду копается в кармане, доставая лист, сложенный в четверть. — Мне кажется, ты должен на это взглянуть,— Коннор разглядывает костлявые ключицы смуглолицего, когда тот разворачивает послание,— Похоже, этот человек знает обо мне больше, чем нужно. Маркусу хватает пары секунд взгляда на записку, чтобы начать спешно подниматься. — Коннор,— он делает паузу, начиная чесать нервно скин шеи,— ты понимаешь, что это про меня? Создатель, что он преследовал, отправляя это? Последняя часть точно как-то связана с ядом, но я совершенно не понимаю, как. Коннор непонимающе наблюдает за тем, как Маркус начинает методично сжимать кулаки. А потом с присущей ему маниакальной внимательностью RK смотрит, как хозяин дома направляется к краю крыши, обхватив себя руками. Коннор опять чувствует панику, потому что снова ни черта не знает, что ему делать. Это тревожно видеть, но Маркус впервые за всё время их общения ссутулится. А ещё в коем то веке он теряет остатки и без того вялой улыбки и, оглянувшись, поворачивается к Коннору спиной. Не смотрит, как всегда смотрел. Для Коннора это сравнимо с отключением электричества во всём городе, но что ещё хуже — он сейчас не чувствует тела от накатившего страха и растирает руки, не зная, как скрыть слезающий ежеминутно скин. Они молчат. Находятся силы лишь непрерывно глядеть ему в спину, которая так ярко выделяется сейчас на фоне опоясанного апельсиновой коркой неба. Вялое солнце прожигает облачную дымку, вырезая силуэт Маркуса, и наблюдатель наконец-то решает подняться медленно, чтобы внезапно не развеять прекрасную картину, кажущуюся иллюзией. Он так хочет сказать ему то, ради чего пришёл. Но слова зависают на губах, не в силах быть произнесёнными. Похоже, он уже сказал слишком много, что достаточно сильно задело их обоих. — Мне кажется, ты не совсем прав. — Да нет же, Коннор,— голос начинает срываться, Коннор ощущает, как расслабленный минуту назад Маркус, буквально меняется на глазах,— создатель, я не знаю, как тебе это объяснить. Я всё это время тянул и тянул,— он обрывается на полуслове,— как же он мог узнать об этом? — Что, Маркус, я не понимаю, о чём ты вообще?— он делает неуверенный шаг. Маркус отворачивается от него, закрывая руками лицо. Коннору страшно представить, что на душе у андроида. — Это я всё это время просто был рядом, говорил тебе всё, что приходило в голову. Я не видел твоих чувств, нет, я намеренно их не замечал. Потому что я вообще не понимаю, что чувствуют люди вокруг меня,— Коннор будто подхватил огонь паники, чувствуя, как его начинает заметно трясти,— Знаешь, Маркус, мне так страшно! Я ведь уже совсем ничего не помню, но я точно знаю, что не должен был… Слова Коннора наконец заставляют обернутся хозяина дома. — Давать мне надежду?— он смотрит на то, как склоняется голова Коннора, ему впервые больно так, что он не может это скрыть,— ты ведь пришёл попрощаться, да? — Зачем ты это говоришь, Маркус?— Коннор внезапно для себя начинает активно жестикулировать, махая руками, не прошли уроки зря,— тогда, когда ты поцеловал меня, Маркус, мне не было неприятно, напротив, я был счастлив. Просто,— он опускает веки, подтягивая руку туда, где должно находиться сердце, предпринимая попытки прислушаться к себе,— это всё так ново и страшно. Грудь Коннора волнуется, впуская прохладный влажный воздух внутрь. «Я не могу жить без тебя». Но он не может произнести и слова. В этом страшно признаться самому себе. Кто вообще в трезвом уме так просто примет это? Молчание затягивается, и RK всё же находит в себе силы поднять взгляд прямо на лицо перед ним. Коннора начинает трясти пуще прежнего от того, сколько боли он видит в глазах напротив. Он делает очередной шаг к другу, безумно боясь, что он оттолкнёт его. Но Маркус и в жизни бы так не поступил. — Моему центру памяти осталось жить меньше суток. Я хотел увидеть тебя перед тем, как я, — договорить не удаётся, Коннор обрывает фразу, чувствуя, как что-то впивается в скин. Маркус сжимает псевдокожу на запястье так, что у RK от волнения плывёт рябь перед глазами. — Не говори этого, Коннор. Ты не можешь всё забыть, — он оказывается совсем близко. Сейчас становится ясно, что система Коннора уже не способна терпеть столько нагрузки: он давно не перезагружался и так устал от постоянных самодиагностик, что Маркус, в каждой повадке которого читается паника наполовину с досадой, становится последней каплей. Тело шатается, и с грацией испуганной леди Коннор, отстраняясь, заваливается назад, будучи в последний момент удержанным цепкими руками Маркуса. — Создатель, когда ты в последний раз отрубался? — он крепко хватает брюнета за плечи, помогая удержать равновесие. А потом, будто очарованный тем, как беззащитно выглядит Коннор, прижимает к себе, увлекая в объятья. В ответ пара тёплых ладоней упираются в грудь, но они и не собираются его отталкивать, ведь через несколько мгновений опадают вниз. — Всё хорошо, Маркус, всё хорошо,— говорит он едва шевеля ртом,— только я жить без тебя не могу. Его глаза закрываются, когда Маркус берёт его на руки. Он бледный, слабый, словно дорогая кукла. Художник нёсёт его на кровать, из последних сил сдерживая слёзы. Тело в руках выглядит совсем безжизненно и не похоже на его любимого Коннора. Он кладёт его на кровать так, словно сломать боится. Ноги не слушаются, более того, сил едва хватает на то, чтобы дойти до стены у изголовья и сползти по ней вниз. Слишком тяжело, слишком тяжело. Маркус впервые плачет, не видя ничего перед глазами, тихо по-детски хныкая. Нет ничего хуже бессилия. Слишком больно быть не в силах что-то изменить.