This Is Tomorrow

1956 год. Лондон, галерея Уайтчепелл. При входе всем посетителям выдавали серо-голубую книжку, увесистый томик вместо тонкой брошюрки. С плотных картонных страниц, соединенных пластиковой спиралью, кто-то – кричащим, разбитым на колонки текстом — утверждал, что эта и только эта выставка является видением «завтрашнего дня». Франция целых семь минут пристально разглядывал нечто под названием «ослепительная панель», после чего решил, что если «завтра» будет именно таким, то под колеса машины стоит броситься прямо сегодня. Галерея затягивала зрителей всё дальше в глубь выставки, которая достигала своей кульминации в розовой комнате-пещере, из которой был всего один выход. Который – что неудивительно – в точности повторял вход. В виде женского лона. Вдобавок вся комната была завалена мусором: повсюду валялись бутылки, папье-маше и разорванные объявления. Со вздохом спрятав руки в карманы, Франция огляделся вокруг. Он бы сказал, что всё это выглядит нелепо и неуклюже, но внутри у него крепло подозрение, что именно к этому оно и изо всех сил и стремится. — Тебя я меньше всего ожидал здесь увидеть. Франция удостоил Англию лишь мимолётного взгляда. На шее у того был повязан галстук на полдюйма уже положенного. И он явно не погладил рубашку перед выходом. Видит Бог, Франция уже устал отчаиваться, глядя на него. — Правда? Меня всегда забавляли твои сумбурные попытки изобразить уникальную культуру, cher. Я не мог позволить себе пропустить нечто подобное. — Наслаждайся, пока можешь, — ответил Англия, потянув за краешек свой пожухлый воротник. – Не думаю, что подобный уровень художественного прогресса когда-нибудь пересечёт канал. — Художественного прогресса, — эхом откликнулся Франция. Носком ботинка он поддел край розового ковра. – Здесь воняет. Англия бросил на него испепеляющий взгляд и ответил: — Это от ковра. Франция недоумённо моргнул и, нагнувшись, потёр между пальцами розовый материал. И тут же получил ощутимый пинок в ногу. — Ради всего святого, это же часть выставки! — резко бросил Англия откуда-то сверху. Ох, это был почти болезненный укол. — В таком случае, Angleterre, от «завтра» несёт прокисшей клубникой, — Франция сдержал порыв вытереть руку о брюки – пожалуй, в его гардеробе не найдётся одежды, которую он настолько ненавидел бы – и поднялся на ноги. – Так, значит, ты хочешь сказать, — начал он, подняв брови; это было даже забавно, потому что других вариантов, в сущности, не было, — что всё это входит в работу творца? – широкий жест, чтобы охватить комнату. – Ковёр, бутылки из под пива, этот… — он поморщился, глядя на противоположную стену. Мэрилин, дорогая, что же он с тобой сделал? – Неудачный эксперимент с портретной живописью? На удочку Англия не попался. Вместо этого он скрестил руки на груди и принял знакомый, довольный сверх всякой меры вид, который Франции захотелось сорвать с него, как плохой костюм. — Неудачный портрет и кое-что ещё, — с ухмылкой, он качнул головой в сторону дальней стены. На маленьком столике стоял кинопроектор, который, бросая на стену мерцающие отсветы, бесконечной, замкнутой лентой прокручивал фильм. Кадры складывались один за другим, и долгий, чёткий ролик показывал, как корабль плывёт среди беспокойных серых вод. Франция прищурился, разглядывая флаг: красный, белый и синий складывались в характерный крест… — Довольно свежо и оригинально, cher, выдавать за искусство своё домашнее видео для мастурбации. — Да пошёл ты. + 1972 год. Лондон, галерея в институте имени Гёте. Франция отстранённо подумал, наступит ли когда-нибудь такой день, когда его перестанет выворачивать наизнанку от зловония английских художественных галерей. Он аккуратно кашлянул в свой накрахмаленный рукав и сделал через него глубокий вдох. Край безукоризненно подобранной запонки впился ему в щёку. — Какие-то проблемы? – подколол его Англия. — Да, с дыханием. Тот фыркнул и опёрся локтем о дверь в ванную комнату. Она была маленькой, размером едва ли с чулан; полы были покрыты грязным кафелем, а в дальнем её конце ютилась длинная ванна. Как ни странно, но унитаза не было. Хотя Франция был уверен, что его могли реквизировать для выставки этажом выше. Предприимчивому художнику для это потребовалась бы лишь ручка, чтобы подписать нужные бумаги. В этом даже есть доля приличного, достойного уважения оппортунизма. Бесспорно, более приличного, чем это. Франция сглотнул, откашлялся от чего-то, что неприятно заворочалось в желудке, подступая к горлу, и шагнул мимо Англии в комнатку. Сморщил нос, разглядывая противную воду, которой была до краёв наполнена ванна. — Буду ли я прав, если предположу, что там кто-то есть? Англия кивнул. — Автор. Небольшая волна. Над поверхностью воды показался нос… шевельнулся, делая глубокий вдох… и снова исчез. — О. По краю ванны, как церковные свечи вокруг алтаря, были разложены куски гниющего мяса, в которых копошились черви. Стен Франция старался не касаться. Они были размалёваны полосами ещё не просохшей краски, жира и… Что ж. В конце концов, унитаза здесь не было. Неожиданно он почувствовал, как по шее побежали колючие мурашки. Англия смотрел прямо на него. — Это нелепо, — вздохнул Франция. Англия прищурился. — Нелепо, неуместно, надуманно, и точка, — он попытался сделать шаг, но его ботинки прилипли к полу. – Признаю, мне нравится гротеск, но, cher, искусственный гротеск? Избавь меня от такого, — Франция поелозил ногами по полу и с чавкающим звуком отодрал ботинки от кафеля. И только освободившись, вспомнил – вход ванную такой узкий, что Англия, чёрт бы его побрал, заполнял его почти целиком. – Скажи, что тебя всё это не убедило. — Убедительность здесь – далеко не самое главное, — отвечая, он продвинулся чуть вперёд, достаточно для того чтобы облокотиться о край дверного косяка, упереться в него спиной между лопатками. – Я просто понимаю суть постановки. А ты — нет. Франция стиснул зубы. Он просто не мог такого спустить. — Я всегда понимаю суть искусства, Angleterre. — Тогда объясни мне, что происходит здесь. — Очень смелый – и очень глупый – человек лежит в ванне с дерьмом. Англия жалостливо вздохнул. — Времена позолоты ушли, и ты совсем растерялся, не так ли? – Англия взъерошил волосы и так и оставил их в беспорядке. Двумя пальцами он указал на смутные очертания автора под водой. – Он, знаешь ли, проведёт здесь две недели. И его долгий дискомфорт заставит полусонное, деполитизированное общество обратить внимание на обособленность и отчуждённость каждой личности. Наступила тишина. Тёмная вода вязко плескалась о борта ванной. Где-то над их головами жужжали невидимые мухи. В конце концов Франция сумел взять себя в руки: — Ты это не серьёзно. — Ну почему же, вполне, — у него даже не дрогнули губы. А Франция знал, умел замечать, когда такое случается. Англия с видом знатока окинул комнату взглядом. – Я бы купил её, если бы она была вставлена на продажу. Он просто пытался его накрутить. Наверняка. Потому что иначе… иначе это был бы самый настоящий кошмар. Англия оттолкнулся от жалобно скрипнувшего косяка и ухватил Францию за рукав. Толстый кусок жира скользнул по стене и, влажно хлюпнув, приземлился на кафельный пол. Их взгляды встретились, и Англия усмехнулся. — Пообедаем? Франция был готов придушить его. + 1990 год. Лондон, частная выставка. — Я уже говорил, что Тейт собирается его приобрести? — Надеюсь, чтобы пустить на дрова. — Зависть, знаешь ли, тебе не к лицу, — ответил Англия, продолжая смотреть вверх. – Хотя, в общем-то, тебе и так мало что идёт. Франция сильнее сжал кулаки скрещенных на груди рук. Он уже почти двадцать лет не ходил с Англией ни на какие выставки. И теперь очень ясно вспомнил, почему. Отбросив с лица волосы, Франция запрокинул голову, чтобы посмотреть на экспонат. — К счастью, любую зависть к этой штуковине очень легко развеять. У меня есть собственное фортепиано, и если прикрепить его к потолку, то оно будет совершенно… — Бездушно, — мимоходом обронил Англия. Высоко над ними, как дурацкая ловушка из мультфильмов Америки, висел «Концерт для анархии». — Это подвешенное к потолку фортепиано. Музыкальный инструмент, который больше невозможно использовать. И ты хочешь убедить меня, что репродукция будет бездушной? — Да, хочу. Вполне очевидно, что эта работа говорит о скоротечности, единовременности любого опыта, и, честно сказать, я… Фортепиано взорвалось довольно неожиданно. Клавиши разлетелись веером, изгибаясь и дрожа, и повисли в воздухе, как сведённые судорогой пальцы. Крышка с грохотом распахнулась, и весь инструмент, поскрипывая и гудя, опасно покачнулся на тросах. Обе страны отступили на шаг назад, и тут Франция заметил напряжение в позе Англии, и о да… В галерее снова наступила тишина. Фортепиано всё ещё подрагивало и выглядело ужасно хлипко, словно всё-таки рухнуло и потом его подвесили назад. Франция медленно повернул голову, растягивая губы в акульей улыбке. Что ж, в воде появился привкус крови… — Ты понятия не имел о том, что произойдёт, так ведь? Англия сердито нахмурился. — И, насколько я помню, ты говорил что-то о «единовременности» этой штуки? — Говорил, — ответил Англия невероятно спокойным, в отличие от своего лица, голосом. – И я был прав. Франция фыркнул. — Нет, не был. Произведение искусства… прошу прощения… пианино не является «единовременным», если, чтобы получить должное впечатление, на него нужно пялиться целых три минуты. — Оно было единовременным и скоротечным, пока не перестало быть таковым. И это означает, что в своём первом предположении я был прав. — Нет, — это вырвалось на автомате. Франция даже не понял толком, как слово соскользнуло с его губ; ему всегда казалось, что говорить с распахнутым ртом совершенно невозможно. – Нет, ты прокололся. Признай, Angleterre, ты представления не имеешь о том, что находится в этой галерее. Ни о своей подвешенной мебели, ни об ужасных нарисованных пальцами картинах… ни о чём, – внезапно ему остро потребовалось, чтобы Англия во всём сознался. — Даже не знаю, о чём ты говоришь, — мягко сказал тот. – Я не изменил своё мнение. Я его просто пересмотрел. Это триумф естественного творчества. Который ты, конечно же, не поймёшь, учитывая, что твой последний вклад в мировое искусство был невероятно далёк от всякого рода триумфа. Франция подумал, что его судорожно сжатые кулаки сейчас, наверное, сильно дрожат. — Ты потерял свою творческую жилку. Со временем это случается со всеми людьми искусства. Вполне очевидно, что твоё чувство эстетики устарело. Одрябло. Вышло из моды. Безнадёжно отстало от жизни. — Короткая пауза. – Я уже говорил «одрябло»? — Ты что, надеешься вот так меня одурачить? – прорычал Франция. – Ради Бога, ты и до Ренессанса не выказывал ни интереса, ни склонности к изобразительному искусству! И даже во время него ты днями напролёт заполнял свои манускрипты совершенно немыслимыми идеями. Тишину нарисовать невозможно, Angleterre! – Франция точно не помнил, какое отношение это имело к теме разговора, но у него в голове никогда не укладывалась такая бредовая идея, а момент был вполне подходящим… Англия ухватил его за плечи и хорошенько встряхнул. — Тише, идиот. Нас же могут вышвырнуть отсюда. Франция скинул с себя его руки и махнул рукой в сторону фортепиано. Он бы душу продал за то чтобы увидеть, как оно рухнет перед ними на пол и разобьётся на сотни маленьких щепок. — Это дурацкая шутка! И ты подсовываешь её нам прямо под нос! — Ты закончил? Тяжело дыша, Франция замолчал. «Закончил». Он полагал, что да, но эта уверенность продержалось ровно до того момента, когда к нему вернулась способность адекватно соображать. Франция подавил порыв парой ударов сломать Англии челюсть. — Твои предположения могли бы меня сильно задеть, — начал тот, спрятав руки в карманы пальто и снова подняв взгляд на фортепиано. – Это очень тонкое произведение. Необыкновенное и тонкое. Меня, к примеру, оно глубоко тронуло. А затем так быстро, что Франция этого почти не заметил… Англия самодовольно ухмыльнулся. + 1992 год. Лондон, галерея Саатчи. Франция уставился на акулу. Акула уставилась на него. Вокруг неё клубились облачка гнили. Англия стоял рядом и наблюдал за ними обоими. — И сколько он за это заплатил? – слабо поинтересовался Франция. — Он сказал, что заплатит любую цену, какую только назовёт Хирст. Насколько я знаю, в итоге она стоила ему примерно пятьдесят тысяч фунтов. — Ясно. И Франция, развернувшись, направился к выходу. + 2001 год. Лондон, Тейт Британ. Было очень темно. И тихо. Франция боком чувствовал тепло, исходящее от Англии, оно грело его через пару миллиметров разделявшего их пространства. Он ждал, изо всех сил сдерживал себя, но отрицать своё желание и дальше было уже невозможно. Он потянулся сквозь темноту, скользнул пальцами в воздухе, схватил Англию… за отвороты пиджака и, как раз когда снова зажёгся свет, встряхнув, подтащил его к себе и поставил нос к носу. — Назови мне одну причину, по которой я не должен прямо сейчас вытащить тебя на улицу и жестоко убить в ближайшей подворотне. Англия ощетинился, как рассерженная кошка, но из рук всё же не вывернулся. Просто остался почти висеть на них, подняв брови и позволяя и без того мятой рубашке ещё больше комкаться в руках Франции. — Только одну? Свет со щелчком выключился. Времени как раз хватило на то, чтобы сделать успокаивающий вдох. Затем выдох. Свет опять зажёгся. — Ну ладно, — продолжил Англия так, словно ничего особенного не произошло. И, как решил Франция, на самом деле и правда – ничего. – Ты, конечно, можешь стукнуть меня по голове и сбросить в речку, но… — он окинул взглядом пустую комнату с белыми стенами. Свет снова погас. Из темноты донёсся голос Англии: — Но тогда некому будет объяснить тебе суть выставки, не так ли? Зажёгся. Погас. Зажёгся. + + + Обоснуй: 1956 год. Небольшая художественная выставка «This Is Tomorrow» («Таков завтрашний день») прошла в августе 1956 года в галерее Уайтчепелл при поддержке её куратора – Брайана Робертсона. Ядром выставки была независимая группа Института современных искусств (ICA). И это было весьма весомо. В ней принимали участие множество творческих людей, от музыкантов до режиссеров, но больше всего выставка известна благодаря комнате, оформленной Ричардом Гамильтоном, Джоном Воелкером и Джоном МакХэйлом при содействии Магды и Френка Корделлов. Вот что было в этой комнате: «ослепительные панели» с оптическими иллюзиями; коллаж космического шаттла; переписанный в стиле поп-арта постер с Мэрилин Монро; плакат с «Подсолнухами» Ван Гога; плёнка с рекламным роликом фильма «Запретная планета»; Робби-Робот; музыкальный автомат; пахнущий клубникой ковёр; бесконечно повторяющийся ролик, в котором королевский военный флот плывёт по морю; большие бутылки из под Гинесса; постер с Марлоном Брандо; коллаж «Синемаскоп», выполненный в виде росписи, и постер с разработкой дизайна для поп-арт коллажа. Вот тут — www.thisistomorrow2.com/images/cat_1956/cat_web/FrameSet.htm — можно посмотреть на каталог выставки. (Тот самый, синенький. – прим. пер.) 1972 год. Прежде всего, да, такая фигня и правда имела место. Есть даже фотографии! (www.stuartbrisley.com/pages/27/70s/Works/And_for_today____nothing/page:6) Автор постановки, Стюарт Брисли, в течении двух недель каждый день по два часа лежал в ванне с чёрной водой, как часть своей работы «И на сегодня у нас… ничего» («And For Today... Nothing»). Бортики ванной были вымазаны в краске, животном жире и фекалиях, и Брисли просто… сидел там, в воде. Он был полностью одет. Если это… хоть как-то утешит. 1990 год. «Концерт для анархии» («Concert for Anarchy») — www.tate.org.uk/servlet/ViewWork?workid=26592&tabview=image — был создан Ребеккой Хорн в 1990 году. Какое-то время он путешествовал по частным коллекциям, пока в 1994 году его не выкупил Тейт Модерн, за – я уверена – весьма значительную сумму. К несчастью, отследить эту сумму мне не удалось. Но стоил он явно дороже, чем обучение в престижном колледже. А ещё каждые две-три минуты «Концерт» взрывается. 1992 год. «В сознании живых смерть физически невозможна» («The Physical Impossibility of Death in the Mind of Someone Living») — echostains.files.wordpress.com/2009/01/hirst_impossibility1.jpg — это тигровая акула длинной в четыре с лишним метра. Подвешенная в цистерне с формалином. В 1991 году её купил себе предприниматель Чарльз Саатчи. А в 2004 она была перепродана за 8 миллионов долларов и сделала Демиена Хирста вторым в списке самых дорогих художников мира. С 2007 года и до настоящего времени работа сдана в аренду Метрополитан-музею в Нью-Йорке. Всё это весьма иронично. Весьма спорно. И я даже не могу описать, насколько сильно всё это ненавижу, так что давайте просто продолжим, ладно? 2001 год. За работу «#227 Свет включается и выключается» («#227 Lights Going On and Off») — i790.photobucket.com/albums/yy183/purposemovie/CreedLightsOnOff.jpg — Мартин Крид был удостоен премии Тёрнера. В общем-то название без прикрас отражает суть постановки: в большой пустой комнате свет включался и выключался каждые пять секунд. Примечания: — Я не забыла о 80х. В отличие от мира искусства. Это был период переработки: все работы и продвижения, которые я смогла вспомнить (или отыскать), или уже были опробованы ранее, или получили должное выражение лишь в более позднее время. — И ещё, пока никто не начал встревать в мои возмущения: я знаю о свободной фигуративности, трансавангарде и новых диких. Но в своих странах эти течения никогда не распространялись настолько же широко и масштабно, как это сумел делать нео-экспрессионизм (их эквивалент в Америке и Англии). — Тишину нарисовать невозможно, Angleterre! В средние века в Англии существовала любопытная традиция иллюстрировать 8:1 Откровения Иоанна Богослова: «И когда Он снял седьмую печать, сделалось безмолвие…». Такие иллюстрации обычно называют «Silencio Est». В общем, да. Англия был весьма странным. — И напоследок ужасно грубое замечание — i790.photobucket.com/albums/yy183/purposemovie/notart.jpg Большей частью потому, что я до сих пор не могу поверить, что никто этого ещё не сделал. (Перевод: «Я не прррроизведение искусства! Не прррроизведение! Идите нааахен! Не прррроизведение!»)