Умершие слова, неумершее значение

Дом истинного велоти — не стены и крыша и не юрта из шкур, но бескрайние просторы Велотиида. Аландро впитал эти слова с молоком и гуарьей кровью, слышал и слышит их в песнях ветра и шепоте трав, видит в мерцании звезд и в водной ряби — и верит им так же сильно, как верит в великих благих и неблагих духов-предков. Пусть большие и малые кланы давно поделили земли и редко когда кочуют по чужим территориям, истинный велоти сможет найти пристанище в любой части Велотиида. В горах и на равнинах, среди бескрайних пустошей и на маленьких островах — где бы клан ни решил остановиться, он будет дома. Аландро верит в это — и любит и землю, по которой кочевали предки и по которой кочует сам, и меров, что делят с ним путь и очаг. Верит, но это — лишь одно из значений дома, основная, но не единственная грань кристалла. Тсогииль учит его — дом там, где ты чувствуешь безопасность и покой. Пусть истинно-безопасного места нет нигде в срединном мире, любой мер сможет взрастить его внутри себя. Она говорит: если будешь жить в мире с самим с собой, найдешь в собственной душе истинное прибежище, любое место станет твоим домом. Сильный шаман — любой сильный духом мер — способен наделить пристанище души внешней формой. Из покоя в душе питается сила — утратишь покой, и твой стержень треснет, согнется, и разум поддастся алчущим духам. Любому меру должно быть в мире с собой — очаг может погаснуть, а стены разрушиться, но дом в сердце никто не сумеет отнять. Аландро видит ее правоту в танцах теней и пламени, в молчании скал и звоне костяных и каменных бусин — и в равновесии, которое Тсогииль обрела. Он хочет найти подлинный дом в самом себе, но чувствует — время еще не пришло. В его душе бушует буря, и сам он точно море в шторм. Тсогииль видит его смятение, но не укоряет ни в чем. Дом-внутри может быть любой формы, и если мир и покой наступают лишь в шторм — пусть так. Это не единственное значение дома, которому она учит. Тсогииль говорит Аландро: дом там, где ты хочешь оставить сердце. И больше она не говорит ничего: это урок, который должно усвоить самому — или исчезнуть, стать пылью, которую унесет Река Снов. Аландро чувствует, что Обливион тянет его к себе, дальше любой из колоний на Лунах, дальше обжитых Планов — в самое сердце хаоса, ось Аурбиса, вкруг которой вьются эт-ада верхом на драконах. Иногда ему кажется, что только там, среди бурных потоков энергий, он сможет создать для себя настоящий дом — или взять его силой. Стоит только пройти по следам Велота, пока шаги Велота не станут его шагами — и отправиться дальше... Он не знает, откуда такие мысли — и страшится их, вымарывает из себя. Пусть его судьба практически нечитаема, и даже Тсогииль не смогла увидеть ничего, кроме великой радости и великой скорби, это не его судьба. Аландро знает — ему не быть хортатором. Мыслить об этом — подлинное богохульство. Ему достаточно и того, что может дать клан. Когда Тсогииль умирает, а клан отрекается от него, Аландро будто теряет что-то важное. Пусть он не был связан с Уршилаку кровью, они делили с ним очаг, а сердце его билось в такт топоту их ног. Пусть многие в клане не были ему близки — никто не был ему так же близок, как Тсогииль и ее ученицы — часы горя и часы радости он проводил с Уршилаку. Пусть клан не разорвал все узы, но такое изгнание даже хуже. Аландро не одиночка в полном смысле этого слова, но ни один клан не примет его, не свяжется с камом, убившим мать и осквернившим ее тело. Ни один клан не примет его, и даже такие же изгнанники не пойдут с ним рядом. Он может говорить с ними, может оправдываться, может взывать к духам и предсказывать судьбу, но никто не станет слушать и прислушиваться. Дух Тсогииль связан с ним костью и кровью, но что это в сравнении с тем, что было прежде? Мертвые мертвы, и пусть ее дух не ушел за звезды, а остался рядом, это не то, чего Аландро хотел бы. Он бы хотел вновь войти в главную шаманскую юрту, сесть подле матери на циновку и слушать ее слова, ловить каждое движение, чувствовать касания и запах… Он хочет вернуться в то время, во время, когда у него был дом — не стены, но пустошь Велотиида, не внешний, но внутренний покой, не меры вокруг, но желание оставить среди них свое сердце. Тени шепчут, тянут к нему свои руки, зовут прочь из срединного мира, но Тсогииль зовет громче. “Если ветер и песок посекли юрту, ты не будешь горевать всю жизнь, а сделаешь новую. Если твой дом разрушен, построй на его обломках новый” Ее слова, точно пощечина, обидная, но отрезвляющая. Аландро принимает их — и собирает силы и ждет правильные время и место. Он не сомневается, когда Неревар зовет его за собой. Старые, страшные мечты осуществляются, но не так, как он думал: он идет следами хортатора, но не затем, чтобы занять его место — а чтобы закрыть его спину собой. Хортатор Неревар ведет за собой всех велоти, и Аландро первый идет по его следам. Аландро Сул, кам без клана, растение без корней, отдал свою кровь, и кости, и душу в услужение хортатору и снова обрел дом: не сгоревший в войне Велотиид, но рожденный из его пепла Ресдайн, не безумную бурю в сердце, но прирученный грохот грома, не навязанные узы, но искреннее желание быть рядом. Без желания дома дома не будет — Аландро жаждет его и обретает подле Неревара и его советников. Не важно, в походной ли юрте — или в гуще битвы, во дворце ли грандмастера Индорил — или в подаренном за службу доме в самом сердце новой столицы. Аландро все еще чувствует себя кочевником, сыном ветра и пылевых бурь, и оттого он не видит ничего необычного в том, что дома он себя ощущает практически где угодно. Дом — не просто место для ночлега, но место, где чувствуется покой как вокруг мера, так и внутри него. Аландро нашел свой дом в узах с малым кругом Первого Совета, но очаг дома, его сердце, малая ось — Неревар. Такой ход вещей устраивает его, но все меняется, стоит ему жениться. Аландро обретает семью — и необходимость делить себя между долгом и долгом, клятвой Неревару и клятвой супруге. Дом в столице, в котором Аландро прежде практически не бывал, оживает, перестает быть просто местом для ночлега и хранения вещей. Сам по себе он не истинный дом, но бывать в нем теперь, когда есть к кому возвращаться, прекрасно. Аландро знает, жена и сын никогда не станут всей его жизнью — и никогда не примут все его грани, но этого и не нужно. Их привечают при дворе, их считают семьей героя — и если с самим героем что-то случится, хортатор Неревар и советница Альмалексия воспитают его ребенка как собственного наследника… Аландро скучает по пустошам Велотиида, скучает по времени, когда был свободнее и моложе, но он больше не отвечает только за себя и за сохранение жизни господина: теперь он отвечает за жену и ребенка. Он должен дать дом им тоже — а их дом никогда не будет возле Неревара. Они не оставят хортатору свои сердца и души, не найдут покой посреди сражения, не признают весь Ресдайн своим домом… Пусть для самого Аландро дом никогда не будет стенами и крышей, для своей семьи он создаст дом тоже. Новая война уничтожает многое — и многих. Столица далеко от войны, дом семьи в безопасности, но сама семья — нет. Велоти выжили, и пусть женщинам и детям не грозят смерть и рабство, то, что случилось, победой назвать нельзя. Велоти выжили, но Первый Совет пал. Велоти выжили, но хортатор велоти — мертв. Божественность хортатора украдена и поделена, и пусть Ресдайн еще жив, он лишился сердца. Аландро не исполнил свой долг перед Нереваром, и пусть данные клятвы он не нарушил, это не имеет никакого значения. Он готов заплатить за это своей кровью, но его кровь не нужна никому. Аландро не исполнил свой долг перед семьей — то, что прежде давало им высокий статус, уважение и безопасность, обернулось смертельной опасностью. Он готов принять их отречение — это будет правильно. Его жена молода и красива, его дети станут прекрасными мерами, а что до отца и мужа — от растения без корней, кама без клана не стоило ждать чего-то, кроме предательства... Они не отрекаются ни от него, ни от слов, что он говорит. Дом, подаренный роду Сул хортатором, не стал для Аландро настоящим домом, но в нем прошло немало счастливых часов: именно сюда он привел жену, именно здесь его первенец сделал первые шаги, впервые сел на гуара и взял в руки меч… Эти часы отгорели. Пусть настоящий дом — это больше чем стены, но этот дом отныне не принесет ни защиты, ни утешения. Аландро не видит, но чувствует жар огня. Не видит, но чувствует скорбь любимой — и их разделенный на двоих страх. Если бы он мог позволить себе слезы, он бы плакал — но все они испарились под Красной Башней. Он-прежний умер под Красной Башней — и его истинный дом разрушился вместе с ней. Нигде в Ресдайне ему не будет места, душевный покой утрачен, а сердце его разорвано на лоскуты и сожжено на погребальном костре хортатора. Дом четы Сул в самом сердце теперь-не-столицы горит обливионским пламенем, и Аландро надеется, что это видно многим. Огонь освобождает от прошлого, сжигает память о потерянных покое и счастье. Если бы Аландро еще верил собственным клятвам, он бы поклялся, что создаст для себя и своей семьи новый настоящий дом. Но он не верит. Он не знает наверняка, но чувствует: ни он, ни его жена не сожгли сейчас свой настоящий дом. Дом Аландро стал руинами под Красной Горой, ее дом — цел, потому что находится рядом с самим Аландро. Аландро не знает наверняка — и страшится спросить. Она и без того пожертвовала для него слишком многим и вправе по-настоящему ненавидеть. Будет ужасно, если он ошибся — и этим вопросом разрушит то, что еще не разрушено. Аландро не знает, что готовит ему будущее — так далеко Тсогииль не видела. Он уже стал вестником великой радости и великой скорби, а дальше все в его руках. Обливион зовет его, но зовет теперь иначе — не как слугу, не как кама, но как мать призывает заблудившегося ребенка. Ему все равно. Он не уйдет, пока не утопит в крови предавший хортатора Ресдайн — и предавших Неревара АльмСиВи. Аландро лишился зрения, но другие — нет. Они увидят и его ярость, и пламя, которое он разжег. Дом посреди не-столицы — лишь маленькая ветка в основе костра. Ресдайн вырос из пепла Велотиида, бунт кочевых велоти взрастет из пепла Неревара. Пепел дома Аландро Сула тоже сгодится на что-нибудь.