Умершие слова, неумершее значение

Аландро умеет ждать и умеет изменять не изменяя — это важно для любого настоящего шамана или мистика. Видеть намерения и тени намерений, находить между перьев крыланов и в стуке костей отголоски будущего и прошлого — и ждать, вечно ждать подходящего момента... Мать учила его терпению, но вечно терпеть невозможно. Велоти — яркое пламя, вечно изменяющее и изменяющееся, они не должны и не могут быть статичны. Тсогииль учила его балансу между статикой и движением, но у Аландро иная пропорция. Он не знает, что сделала бы его мать: стала бы ждать годы, прежде чем ударить в самое сердце или впала бы в импульсивное буйство. Это уже не важно — Тсогииль мертва. Ее тело осквернено, ее дух не может вернуться и привязан к единственной чистой кости. Это неважно — она мертва, а Аландро жив. Он слушает голоса мертвых и видит их следы на звездной пыли, но он не обязан их слушать и следовать их путем. Он устал ждать судьбу, устал притворяться недвижимой гладью воды — ожидание и статичность никогда не были его природой. Он ходит вместе с Релетом Сеуру несколько месяцев — тени шепчут ему, что нужно продолжать это, пока не появится черное солнце, оставляющее нестираемые следы. Это судьба, истинное значение — стать тенью солнца, идущей за ним след в след, стать вестником великой радости и великой скорби, нужно лишь подождать подходящего времени... Аландро устал ждать. Он видит в отражении на воде свое значение — соль пролитых слез и пролитой крови, грохот грома Безумной Звезды в день призыва Закат-Закат. Тсогиль не видела его — она много чего не видела. Аландро соткан из ветра, пыли дорог и осколков звезд — и он покидает солеторговцев Сеуру, когда в море начинает таять лед. Ему не нужно ни солнце, ни судьба, ни ожидание — что-то тянет его на запад, в самое сердце империй людей. Новая Атмора тянет его, не как дом, но как место, где суждено умереть. Аландро не хочет ждать смерти, не хочет ждать ни великую радость, ни великую скорбь — он хочет вонзить в Судьбу зубы прежде, чем это сделает она. Это не его программа, но его код. Даэдра обречены на вечное изменение — или застой и забвение на дне Реки Снов. Аландро выбирает первое. Там, где любому кимеру лишь немного горячо, с Аландро начинает слезать кожа и запекаться мясо. Там, где любой кимер замерзает насмерть, Аландро лишь плотнее кутается в меховой плащ. Норды не приняли его частью своего народа, но Аландро Сулу, каму без клана, растению без корней, падомаику без господина, этого никогда не было нужно. Нордам не место в этом пространстве-времени, они променяли крылья на руки, а починку времени на возможность его сломать. Аландро, отказавшийся от своей судьбы, в этом от них не отличается. Люди не нравятся ему, как не нравятся и меры — но здесь, средь пришедшего вслед за изменившимися драконами льда и снега, ему не нужно притворяться, что это неправда. Ему не нужно обращать свою истинную природу в ложь. Тсогииль почти не говорит с ним, она была против всего этого, но Аландро уже все равно. Мертвые мертвы, их можно слушать, но не обязательно прислушиваться — смерть не добавляет ни сил, ни мудрости. — Ты дурак, — Говорит ему Тсогииль, и голос ее звучит уже даже не зло, а просто устало. — Судьба тебя все равно найдет, потому что мотыльки уже записали это. Твое значение осталось неизменным: ты сборщик соли, ты тень черного солнца, ты вестник великой радости и великой скорби. Аландро на это лишь фыркает. Эта кальпа все равно обречена на смерть — в нее сбежало слишком много ошибок прошлого. От еще одной ничего не изменится. Нет нужды делать все правильно. Он кочует по Скайриму, ставшему Новой Атморой, ему плевать на изменивших себя — изменивших себе — драконов, и им чаще всего наплевать тоже. Аландро тоже изменил себя и себе — ему здесь самое место. И все же, когда хортатор велоти переходит через горы, Аландро не может не выйти ему навстречу. Барабан Рока отбивает бешеный ритм — ритм нового сердца, нового хортатора — и Аландро тянется к этому звуку, как мотылек к огню. Ему хочется пожрать этот звук, это сердце, это воплощенное изменение. Ему хочется разрушить, перестроить, поглотить этот осколок Кости — спицы Колеса выточены из кости и потому растрескались от холода и жары. Осколком меньше, осколком больше — нет особенного значения. Велоти обречены на смерть — между минутой и тысячелетием нет существенной разницы. Аландро идет по теням и сквозь тени, его режет лед и режет металл, но кровь — малая плата за возможность выбить драконочервю пару клыков. Норды думают, что Аландро, проживший среди них долгие годы и не нашедший в их сердцах осуждения, сражается на их стороне. Нордам не стоит думать — им бы обратно в небо чинить сломанные секунды. Аландро взрезает плоть и людей, и меров — кровь пьянит его, как пьянит протянутое в вечность умирание. Он видит краем глаза Барона-Что-Движется-Так — видимо, пришел забирать тех, кто умер, но не успел понять почему. С другой стороны он видит смертного мера, который движется почти так же, но неуловимо иначе. В его руках крюк для нетчей, значение которого копье, а следы его — и от ног, и от оружия — пылают циановым пламенем. Это было бы красиво, но главный источник звука в другом месте. Он не тикает — щелкает, но перепутать нетрудно. Топор, острый и алчущий крови, взрезает Аландро даже сквозь активированную Кольчугу. Это смертельная рана — была бы смертельной, не начни она зарастать почти сразу. Аландро смотрит в глаза этого мера — и видит бездну, родственную его собственной. Мер — черное солнце, красящее Реку Снов в красный — перехватывает топор поудобней и сверкает зубами так, что невозможно не влюбиться. Его руки черны, и обе они пылают гхартоками. Между любовью и убийством нет существенной разницы — Аландро салютует ему своим мечом. Его руки тоже черны — и тоже напитали гхартоки кровью. Топор режет Аландро по лицу — тот чувствует, как по щекам стекают глаза и кровь, — но это не страшно. «Зрительный модуль критически поврежден. Требуется перезагрузка системы.» Чтобы убивать зрение ему не нужно. Он закрывает уведомление — в нем нет смысла. Аландро бьет — и его меч прорубает чужую грудную клетку. Ему нравится хруст костей — и предсмертный хрип ему нравится тоже. «Со смертью этого персонажа нить вашей судьбы обрывается. Откатите к последнему сохранению, чтобы восстановить течение судьбы или живите дальше в проклятом мире, который сами и создали.» Аландро хмыкает и вслепую отрезает голову кимерского вожака. Колесо всегда катится — эта одна из тех вещей, которые почти невозможно изменить. Аландро закрывает уведомление — мотыльки касаются его окровавленных щек и вписывают его кровью изменения в свитки. Щелканье прекращается. Колесо остановилось. Колеса больше нет. Аландро нравится этот проклятый мир.