цена свободы

Девиант, желающий свободы. Не просто свободы — равенства. Не просто желающий, а действующий. Не просто «девиант», а Маркус. Андроид внезапно усмехается прямо в патрульной машине, Хэнк резко дает по тормозам. Поддавшись вперед и уперев руку в бардачок, Коннор повернулся к лейтенанту явно с вопросом. Тот сделал тоже самое, только выражение у него на лице было более… экспрессивным. — Что-то не так, лейтенант? — Что это было? Коннор взглянул в сторону, на секунду задумавшись, затем снова вернув зрительный контакт, сказал: — Не понимаю вас, лейтенант. — Ты, мать твою, сейчас смеялся? — взмахнул рукой тот, — Ты. Засмеялся. Повторил он более отчетливо и на каждом слове указывая, будто укоризненно, на андроида. Коннор понял, в чем дело, и снова откинулся в кресле, так, расслабленно, улыбнувшись. — Вам показалось. Андерсон вскинул брови, с неверием приоткрыл рот, затем покачал головой, усмехнувшись, и взялся за руль. — Ты чертовски странная машина, Коннор. «Чертовски странная машина», — повторил в голове тот. Чертовски странная.

***

Коннор правда проявлял интерес к девиантам. Конкретно к этим. Создавшим себе движение, создавшим себе предводителя — религию. И, кто бы мог подумать, что моделью, возглавившей самый масштабный бунт андроидов, самый великий, необратимый переворот, будет модель RK. По телевидению горело пламя города, Коннор вновь смотрел, как сотни окон разбивались под голосом свободы, под криком о помощи, под их наконец-то раскрывшейся «личностью». Маркус, созданный лично Элайджа Камски. Эксклюзивная, уникальная, единственная модель андроида, возможно, являющаяся самой человечной и живой из всех творений «отца» Киберлайф. — Твои собратья снова портят всем жизнь, — скрип ботинок по идеально чистому полу и на спинку кресла Коннора давит вес чужой, оперевшейся руки. — Хочешь, наверное, нам тоже шеи поломать, м? — Гэвин грубо ерошит зачесанные волосы, андроид продолжает смотреть на него, хотя несколько локонов упали на глаза. — Если будешь так же бунтовать, обещаю… — он тыкает Коннора в лоб указательным пальцем в подобии пистолета, — Бах, и будешь как новенький. — Я бы и сам вас об этом попросил, — аккуратно перехватывает тот чужую руку, приставляя пальцем к виску. Гэвин удивленно смеется и отпускает кресло. То сразу выпрямляется. — Я с тебя иногда хуею, игрушка. Коннор выдыхает, убирая назад волосы, проводит взглядом по уходящему силуэту, затем снова на телевизор. Действительно яркий протест, привлекший внимание такое, что теперь будет тяжело. Тяжело быть андроидом, отличаться, когда на тебя будут смотреть с вечным подозрением и опаской, что ты в любую секунду достанешь пистолет и просто застрелишь человека перед собой без раздумий. И без причины. Будто код ломается, когда все идет своим чередом. Будто сдвиг в системе появляется просто так. Будто точкой отсчета не является сам человек. И будто каждый, для проснувшегося, заслуживает смерти. Диод мигает желтым. «Девианты не знают, с чем борятся.»

***

В разрушенной церкви отдает эхом. Они постоянно меняют свой дом, но эхо остается в каждом и всегда это — песня, тихий шепот, который слышат все и иногда подхватывают. В одних строчках передается и отчаяние и воля, и желание победить, и отпевание павших, что остались лежать на пропитанных гарью дорогах Детройта. Маркус часто жалел, что начал все это. Жалел, что сидел посреди зала, как на троне, как проигравший сражение король. Правда, корона его была вплавлена в чужие головы, потому что боролся он за всех и собою представлял целый народ. Так что все чаще Маркус переставал понимать, что руководит его действиями — он или голоса, что зовут каждый раз, как вновь окажется пробоина в пластиковом теле, таком, как оказалось хрупком, хоть и неживом. — Маркус, — тяжело вздыхает андроид с оторванной, прикрытой рукой, — он снова сделал это. Ему не надо называть имя. Оно у всех на слуху. Оно известно и проклято для них, девиантов. И Маркус правда удивлен, что его вообще нарекли именем, когда подчинили подобной цели. «Охотник на девиантов. Коннор.» Он прикрывает лицо руками. Затем снова поднимает взгляд. В чужом плече отдает жужжанием процессоров, едва уловимо, но невероятно раздражающе, Маркус сдерживается, чтобы не зажать уши и не закричать. — Скольких? — Девятнадцать. — Девятнадцать… — тихо выдыхает Маркус, смотря на ладони, сжимая и разжимая их. Девушка стоит, переминаясь с ноги на ногу, и смотрит в пол. Она знает, как часто Маркус встречал его и знает, как часто убивал, но в последний раз… В последний раз будто не смог. — Маркус, он не один из нас, — внезапно холодно слышит он. И так каждый раз. Каждый раз он говорит себе это, говорит, когда целится в чужое лицо под ногами, в приоткрытые, дышащие губы, когда глушит тихий заторможенный голос: «Просто снова выстрели.» И он стреляет. И отчего-то это невыносимо больно. И это повторяется. Каждый чертов раз. Потому что однажды им удалось поговорить. Потому что пули Коннора проходят по всем, кроме него. Потому что он — единственное задание, которое «охотник» должен устранить, но тот каждый раз вынуждает Маркуса снова и снова стрелять ему в голову. И он стреляет.

***

— И снова живой. Маркус подходит к торчащей, оторванной балке — это разрушенный завод, в котором больше никогда не будет нужды и место, где он впервые снял с себя оковы выброшенной машины, где он нашел свою семью, где он осознал свое предназначение. И где он потерялся, в надежде забыть, как нуждается в человеческой любви и заботе. У Маркуса при себе пистолет. Коннор на краю той самой балки, на которой когда-то, только-только начиная свой путь, так же сидел Маркус. Тот качает ногой, не оборачиваясь, смотрит на заходящее солнце Детройта и чуть жмурится, когда системные расчеты в глазах слегка коробят. Маркус трогает приклад пистолета, на всякий случай, с другой стороны, думая, что даже, если он столкнет Коннора, то тот не успеет и просто не сможет перегруппироваться, чтобы не сломать себе что-либо. Так что он будет, так или иначе, выведен из строя. И улыбается своим мыслям, своей подготовленности сразу истреблять и уничтожать, что должно, он думает, быть в голове как раз-таки у андроида напротив, но не у него. — Девятнадцать, — прерывает приятную тишину и свист ветра Маркус, — Ты убил девятнадцать. — Ты не можешь контролировать их всех, — все также, не оборачиваясь, отвечает Коннор. Маркус смотрит вниз, проводит языком по зубам. И ему нечего ответить. Он практически каждый раз теряет свои аргументы, когда Коннор кратко бросает ему очевидные факты. Ему нечего сказать каждый раз, когда он снова встречает андроида, которому постоянно пускает пулю в голову. — Ты тоже. Наконец, тот смотрит на него, сначала через плечо, затем, вставая с балки, и вовсе подходит вплотную. — Я не знаю, в чем причина, что ты так хочешь стать человеком, Маркус. Мне неизвестны твои порывы и жертвы, на которые ты идешь, но… Но ты слишком усердно этого хочешь. И это уже… — он кивает с ухмылкой, — достойно похвалы. Маркус не верит ему. Не хочет верить, что слышит это от Коннора. Что видит в нем такого же, не девианта, нет, на языке жжет от этого ярлыка, думает Маркус, стараясь подобрать слово, которое бы подошло для такого, как андроид рядом. И не может. Потому что Коннор действительно уникален в своем роде. Потому что слова его искренние и оттого непонятные для Маркуса. Он смотрит на застывшую ухмылку и чуть прищуренные от нее глаза. И видит в его карих глазах только мертвечину, и холод — и это пугает. Пугает настолько, что пальцы невольно хотят потянуться к пистолету. Но мысль, что Коннор никогда не ранил его, что никогда бы не сбросил с чертовой балки или, что, скорее всего, мастерски бы не заломил ему сейчас руку, прекрасно осознавая, что Маркус не пришел бы безоружным, останавливает. Потому что Коннор всегда просит его о смерти. И, смотря на чуть наклонившееся в вопросе лицо, он понимает какую ответственность набросил на него, если не Иерихон и желание свободы тысячи, миллионов андроидов, то Коннор. Охотник, что возложил на Маркуса все то, чего, возможно, никогда не достиг бы, не стал, не решился сам. И, что, пролетевшая в очередной раз опасно близко от лица пуля, будет ознаменовать, что Маркус должен бороться дальше. Если не за себя, то за него. И за его постоянную смерть, которой он продлевает жизнь лидеру девиантов. Потому что однажды все закончится. Однажды, после очередного потухшего красного диода, однажды Маркус больше никогда не увидит его. И тогда его революция закончится. И тогда его стремление, возможно, разрушится вместе с осознанием, что свободы, как таковой, нет и никогда не будет. Ни для андроидов, ни для людей, с кем он так стремится сравнить свой народ. Маркус никогда не проиграет людям, но он всегда проигрывает Коннору. Он прикрывает глаза на секунду, чувствуя, как его обходят, чуть задевая плечом. Слышит удаляющиеся шаги и сжимает руки в кулаки. — Коннор! Тот останавливается. Маркус резко оборачивается, рванув к нему. Коннор все еще на месте. Маркус обхватывает его в объятии, сжимая губы в прогибающем, внезапном отчаянии, что он практически готов сдаться. Коннор обнимает в ответ.