Не подлежит разглашению (Nondisclosure Agreement)

1. Когда Джону было одиннадцать, его отец сильно не угодил кому-то – вполне возможно, много кому – и в итоге на год застрял на военной базе Йегера. Его направили туда, чтобы он помог в какой-то ревизии, или реорганизации, или реновации, или в чём-то другом на «ре». Западная Вирджиния понравилась Джону больше, чем Канзас, но меньше, чем Нью-Мексико. Домработницей у них тогда была семидесятилетняя апалачи(1); у неё не было одного зуба, и она питала необъяснимую слабость к каменно-твёрдым клубничным конфетам с нугой внутри. Первые два месяца Джон с ней едва разговаривал, но она всё равно всегда пела ему перед сном старые, хорошие песни, которые пришли из глубин времён и сохранили в себе память былого. Даже теперь, задумавшись, Джон иногда замечает, что начал напевать себе под нос «Фальшивого рыцаря» или «Неспокойную могилу»(2). Так он снова чувствует себя в безопасности. Он старается не уходить в себя слишком глубоко, если рядом есть кто-то, кто может его услышать. 2. В трёх странах Джон оставался достаточно долго, чтобы выучить местный язык. Он может заказать себе пиво и горячую ванну ещё на добром десятке других, но арабский, японский и сербский он знает лучше прочих. Джон никому не рассказывает об этом. Ни разу даже взглядом не выдал, что слушает разговоры, потому что далеко не глуп и не отбросит тактическое преимущество так просто. Иногда, почувствовав, что его сербский становится хуже, Джон перечитывает стихи Васко Попа(3), но уверен, что почти наверняка упускает большую часть нюансов. Ему не очень нравятся стихи. 3. После той ночи в Косово, о которой некому больше помнить, Джон поклялся себе – не пообещал, а поклялся; клятву нарушить сложнее и гораздо больней, чем обещание, – что никогда не будет убивать из ярости. Что поднимет оружие, только если так будет необходимо. С тех пор он дважды нарушил эту клятву. 4. Иногда, бессонным воскресным утром, когда нет никаких важных дел, Джон заезжает в ближайшую католическую церковь и позволяет себе забыться в давно знакомом ритуале. Раньше это было их с мамой маленькой традицией, но он перестал выполнять её, когда та ушла. Умерла. Только после Сербии он наконец сумел это запомнить. Джон шепчет слова молитвы – наизусть помнит каждый слог и фразу – и не верит ни одному своему слову. 5. Он закончил бакалавриат в двадцать и магистратуру в двадцать два. А после, случилась «Буря в пустыне»(4). Иногда, бессонными ночами, он раз за разом представляет чистую доску и пытается затеряться в ясной, чёткой последовательности вычислений… но не может вспомнить с чего начать. В нём зреет жуткая, пугающая мысль, что он никогда больше не станет достаточно умным, чтобы продолжить их. 6. Впервые Джон поцеловался с Тесс Найтли: они сидели на переднем сидении «Доджа» её мамы, и вокруг были сплошь локти, колени, коробка передач и рулевое колесо, и это положило начало традиции, по которой поцелуи в жизни Джона всегда случались неожиданно. Второй поцелуй Джона был с Брадом Рамирезом: они были последними в раздевалке, свет уже погас, и издалека, от сломанного душа, доносилось приглушённое «кап, кап, кап…». Тесс приятней пахла. С Брадом было веселей. 7. С марта 1989 по январь 1990 года Джон сказал своему отцу не больше ста слов. Он сдался, когда понял, что тот этого даже не заметил. 8. Джону не очень нравятся люди, которых они встречают на исследовательских миссиях. Ему вообще мало кто нравится, до тех пор, пока не появится возможность узнать их лучше. Один из его самых серьезных страхов – это то, что однажды кто-то сможет разглядеть правду за улыбкой и вечными шутками и поймёт, что на самом деле они едва прикрывают его настоящее лицо. 9. Бывает, что Джон неделями не может заснуть дольше, чем на пару часов. Он резко просыпается примерно каждые сорок пять минут, и потом целая вечность уходит на то, чтобы снова заснуть. Он думает, что это не из-за снов, потому что не может толком их вспомнить: ни событий, ни ощущений. Наверное, что-то дремлет в его отделе рептилий; возможно, подсознание не даёт ему отдохнуть, пока он не убедится, что все в безопасности. Спустя пару недель жизни на нервах и галлонах того, чем они на этот момент заменяют кофе, Джон начинает задумываться о том, что, возможно, стоит заглянуть к Беккету и попросить таблетку снотворного. Но бессонница всегда исчезает так же внезапно, как и появилась. До следующего раза. 10. Морские пехотинцы могут бесконечно фантазировать о земной еде и земном комфорте. О беконе, пиве, разных кафе, сыре и мамином яблочном пироге. Джон всегда кивает на такие разговоры и подыгрывает, добавляет к списку «Sam Adams»(5) и «батончик Сникерса». Но на самом деле он ни по чему не скучает достаточно сильно, чтобы мечтать об этом. Для него нет такой еды, без которой он не смог бы прожить и вкус которой хотелось бы раз за разом вспоминать на языке; он слишком долго прожил на Биг Маках и военном пайке. Блюда, которые готовят на базе из атозианских продуктов и из того, что они выторговали на материке, напоминают ему о тех днях, когда он спокойно гулял в гражданском и мог беспечно и очаровательно улыбаться. Мог сидеть в маленьком кафе и позволять звукам города, в котором расположилась его часть, обтекать его, как потоку реки, пока люди, с которыми он не мог поговорить, готовили ему еду, названия которой он не мог произнести. Джон всегда съедал всё, что ему приносили, и, вернувшись на базу, понимал, что стандартный обед в столовой по вкусу похож на жирный кусок пластмассы. 11. Иногда Джон прокрадывается на восточный пирс, в тот его конец, где к воде сходят ступени. Там он снимает ботинки, закатывает штанины и опускает ноги на последнюю ступеньку, ту, что на пару сантиметров погрузилась в океан. Вода всегда прохладная, но не холодная, и это навевает мысли о лимонаде и ромовых коктейлях с маленькими зонтиками и захватывающей радости, когда удаётся поймать хорошую волну. Он всегда берёт с собой переносную рацию, но обычно в это время его никто не беспокоит. Джон подозревает, что они наблюдают за ним на сенсорах и гадают, о чём же он думает. А думает он о том, что вода и воздух – две разные стихии, и сам он был рождён для неба, но всё же прожил много лет в пустыне, и иногда нужно просто отмыть себя дочиста. 12. Джону очень понравилась Антарктида. Люди всегда странно смотрят, когда он говорит им об этом; но там было тихо и спокойно, и каждый, абсолютно каждый рассвет казался самым первым на земле. Когда его официально перевели в SGC, в те два безумных месяца между «офигеть, у нас может получиться!» и «офигеть, у нас и правда получается!», когда учёные исподтишка глазели на него, думая, что он не видит, и шептали «это он, тот самый…», Джон начал пару раз в неделю выбираться посмотреть на рассвет, просто чтобы лучше запомнить вид и напомнить себе, что он – больше того, что в нём видят другие. 13. Джон умеет готовить. У него никогда не получится в мгновение ока организовать ужин из четырёх блюд, соорудив его только из содержимого кухонных шкафчиков, даже если на тот момент у него будет и кухня, и шкафчики в ней. Но он вполне может подобрать ингредиенты и приготовить что-нибудь простое и приличное на вкус. Он научился этому у матери, в то время, когда она была идеальной женой военного: готовила, убирала, смиренно ждала, нужным людям говорила нужные слова и весь день водила Джона за собой и учила его на своём примере не меньше, чем на словах. Он никогда не готовит для себя, считает это пустой тратой времени. Но иногда, когда кого-то на неделю, на месяц или на год заносит на орбиту его жизни, он встаёт с рассветом, идёт на рынок и выбирает там пять продуктов, которые никак не должны сочетаться друг с другом, но у него почему-то всегда получается это сделать. 14. Джон любит Вергилия(6), потому что некоторые движущие людьми силы универсальны, и Чосера, потому что над его книгами можно посмеяться, над всеми неоднозначными шутками, которые в мельчайших подробностях объяснил ещё учитель европейской литературы. Он считает, что Шекспира переоценивают, и пробрался через Мильтона(7) наперевес с учебным пособием для студентов. Он четыре раза перечитывал «Кандид…»(8), и каждый раз находил в нём что-то новое. Но одну книгу он перечитывает каждый год, неважно, глотает он в это время пыль дорог или солёную воду, и это «Чужак в чужой стране»(9) Роберта Хайнлайна, потому что в ней говорится о чём-то, что он может почти понять, о чём-то важном, до чего он уже почти добрался. 15. Марианна Мартинелли – девушка, на которой Джон мог бы жениться в одной из ближайших параллельных вселенных, – разрывая их отношения, сказала, что хочет жить с человеком, который умеет быть счастливым. Джон так и не понял, что она имела в виду. Он никогда не будет одним из тех, кто излучает радость и сияет на весь мир, но он живёт ради таких моментов, когда жизнь собирается в единую картину, когда вселенная встаёт на своё место и оказывается, что всё вокруг имеет смысл. Когда даже маленькие детали, которые он никак не мог понять, вдруг совершают квантовый скачок и складываются перед его мысленным взором в новую, ясную картину. Он ловит такие мгновения в вычислениях, в схватках, в сексе, во всех редких, разнесённых во времени секундах, когда вся картина его мира переворачивается, чтобы обернуться чем-то новым и неизведанным; но чаще всего он ловит их на высоте в 30 000 футов, когда руки становятся лишь продолжением крыльев самолёта и скрытых под обшивкой двигателей. В Японии Джон узнал много терминов, которые глубоко понял, но не смог бы описать в словах, и много таких, которые не смог осознать, но очень хотел бы это сделать. И если он хотя бы чуть-чуть приближается к пониманию zanshin(10), то это происходит именно в такие моменты. 16. Джону нравится жить на Атлантисе; это вовсе не секрет. Атлантису тоже нравится Джон, и все об этом знают. Секрет же заключается в том, что город вроде как слегка пугает Джона. Её постоянное присутствие где-то на краю сознания, словно щенка, которого никак не утихомирить. «Посмотри на это, — убеждает она, когда Джон проходит по коридорам, — коснись его рассмотри почини оцени дай мне показать тебе». Негромко, никогда не складываясь в конкретные слова, она беспощадно накатывается постоянными волнами смысла, ощущений, чувств. Все учёные говорят, что в технологиях древних есть частица разума, но Джон думает, что, возможно, он единственный, кого Атлантис хочет контролировать так же сильно, как все они хотят контролировать её. Наверняка, если бы остальные тоже испытывали это постоянное вторжение в мысли, это присутствие и ощущение, что ты никогда, никогда не сможешь остаться наедине с собой, они не стали бы так слепо бросаться в свои исследования и великие открытия. Джон прислушивается к Атлантису и позволяет ей прислушиваться к себе, потому что кто-то должен это делать, а у него получается лучше всех. Но это вовсе не означает, что он не скучает по тем славным дням, когда он был единоличным жителем своей головы. 17. Когда Джон впервые выстрелил из пистолета, то безнадежно промазал. Вес оружия в руке был незнаком, и ноздри щекотал чужой, непривычный запах металла. Он проводил сотни часов на полигоне для стрельбы, выучивая правильный угол и нужную стойку, до тех пор, пока они не отшлифовались до совершенства, не пропитали его насквозь. Есть некое тихое удовлетворение в том, что ты уверен в своих способностях, в том, что ты можешь натренировать, подчинить свои мышцы собственной воле. Когда Джон расстроен или злится и ему нужно снова найти внутреннее равновесие, он идёт в оружейный арсенал и расстреливает пару коробок патронов, которые – он знает – нужно строго экономить. В такие дни морские пехотинцы его не трогают: понимают, что ему нужно держать себя в форме. Но Джон слышит, о чём те шепчутся за его спиной, и подозревает, что они считают своего командира слегка двинутым на голову. В ночь после шторма МакКей нашёл его на стрельбище. Молча отыскал защитные наушники и встал рядом, но достаточно далеко, чтобы не попасть в радиус поражения. У МакКея до сих пор не получается сбить большую часть своих целей, но Джон уже видит, что это постепенно изменяется. 18. Джону нравится Атлантис, потому что все на ней – ну, почти все, очень близко к этому – верят, что он будет знать, что делать, если им вдруг потребуется его помощь. И впервые в жизни он по-настоящему боится не оправдать чьих-то ожиданий. 19. Каждый второй человек в жизни Джона говорил, что ему не место в армии. И некоторые из них были из его командования. На это у него есть заготовленный ответ: ему так удобней, среди ежедневной рутины и известных правил (даже если он их игнорирует), когда всегда ясно, что от тебя хотят. Так проще. Понятней. Обычно люди покупаются на это и не подбираются достаточно близко, чтобы узнать правду, которая заключается в том, что Джон и правда верит, что должен использовать всё, что ему дано, ради высшего блага. Чтобы защищать людей, чтобы дать им возможность принимать свои решения. Он не выполняет приказы, только если человек, их отдающий, не понимает, как тяжёл бывает этот груз. 20. Всю жизнь люди старались обвешать Джона ярлыками. Словно им достаточно одного взгляда, и на него уже можно наклеить бирочку и запаковать в один из многочисленных ящиков. И всё, что не совпадает со сложившимся образом, – очень странно, непонятно и совсем на него не похоже. Джон никогда не позволяет себя определить, идёт прямой дорогой между всеми коробками и ярлыками и старается как можно больше делать, а не разъяснять. Его мама всегда говорила, что ты, настоящий, складываешься из своих поступков. И Джон считает, что если его хватит на это, если он наконец закроет рот и перестанет сам себе мешать, то однажды начнёт различать сквозь жизнь свои смутные очертания. 21. Сколько себя помнит, Джон всегда был уверен, что умрёт молодым. Моложе, чем должен бы, возможно, оставив после себя много незавершённых дел и не найдя ответа на многие вопросы. Он понятия не имеет, откуда это взялось, и никогда не был особенно суеверным. Но некоторые вещи перерастают любые суеверия и врастают глубоко, в самую суть, и становятся неоспоримым фактом. Иногда это доводит его до отчаяния, заставляет скрестись по стенкам реальности, пытаясь понять, найти ответ, заставляет обеими руками прижимать его к груди. И чем сильнее он цепляется за него, тем больше он ускользает. Словно где-то идут невидимые часы, пересыпается вниз песок, и одна за другой отсчитываются секунды до крайнего срока, о котором ему никто не сказал. Впрочем, позднее он почти поверил в то, что некоторые ответы всё же найдутся в срок. Всякий раз, когда он смотрит смерти в лицо и чувствует, что её жуткое и милосердное избавление всё еще терпеливо дожидается его, ещё один кусочек головоломки встаёт на своё место. Возможно, в итоге этого будет достаточно. 22. «Никого не оставлять позади» — этому Джона научила отнюдь не армия. Он пришёл к этой мысли, потому что каждая новая смерть, в которой он виноват, словно отрывает от него маленький кусочек чего-то очень важного. И он никогда не сможет его вернуть и даже не знает, сколько их осталось в запасе. 23. Когда Джон понял, что у него есть кто-то, в чью комнату можно завалиться в три часа ночи, если вдруг покажется, что мир разъезжается по швам; кто-то, кто будет ворчать и огрызаться, и жаловаться не переставая, но чьи глаза и руки всегда без промедления дадут ему не то, что он хочет, но то, что ему на самом деле нужно, он взял все свои отгулы, запрыгнул в паддлджампер, улетел на материк и три дня просидел на берегу океана. Он не уверен, что именно так напугало его в этом осознании. Оно оказалось незнакомым, странным и ужасало гораздо больше, чем жизнь под постоянной угрозой очередной катастрофы. Джон никогда не боялся неизвестности, но до этого и не позволял ей себя коснуться. Наверное, ещё не поздно научиться. 24. Впервые в жизни Джон начал понимать, что, возможно, высокие стены не только защищают. Ещё они истощают тебя изнутри. 25. Джона никогда не привлекали острый язык и плохое поведение, но ум и талант всегда кружили голову и манили за собой. Хотя ему даже начало нравиться острословие. А поведение… ну, поведение стало меняться. Атлантис меняет их всех, переплавляет во что-то новое, странное, начисто перерисовывает давно известные карты, оставляя позади все знаки с пометкой «опасно!». Однажды — возможно даже, скоро — он сможет рассказать обо всём, что хранит у себя внутри под надёжным замком. Возможно, ему даже не придётся этого делать, возможно, Родни сам сможет всё понять. Иногда Джон пытается прикинуть, сколько времени у него уйдёт на то, чтобы в ответ научиться понимать всё то, о чём никогда не рассказывает Родни. * * * Сноски: (1) Апалачи (Apalachee) — индейские племена, населявшие Флориду и Луизиану. Первый контакт европейцев с апалачами состоялся в XVI веке, практически одновременно с открытием реки Миссисипи. Позднее этот народ был практически полностью истреблён после долгой борьбы с испанскими конкистадорами и англичанами. В настоящее время немногочисленные (около 300 человек) апалачи проживают на территории штата Луизиана. (2) Народные английские песни для детей. (3) Васко Попа (1922—1991 гг), один из наиболее известных сербских поэтов, академик. (4) Буря в пустыне (17 января – 24 февраля 1991 г.) – боевая операция войск МНС (Многонациональных сил) по освобождению Кувейта, прошедшая в рамках войны в Персидском заливе. (5) Sam Adams (Samuel Adams) – известная и очень качественная марка американского пива. (6) Публий Вергилий Марон (лат. Publius Vergilius Maro; 70 г. до н.э. — 19 г. до н.э.) — один из наиболее значительных древнеримских поэтов. Создал новый тип эпической поэмы. (7) Джон Мильтон (1608 —1674 гг) – английский поэт, политический деятель, мыслитель. (8) «Кандид, или Оптимизм» (Candide, ou l’Optimisme) — наиболее часто публикуемое и читаемое произведение Вольтера. По жанру это философская повесть с налётом абсурдистики и цинизма, «замаскированная» под плутовской роман. В ней автор высмеивает правительство, богословие, военное дело, литературу, искусство и метафизику, в особенности оптимиста Лейбница с его учением о том, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров». (9) «Чужак в чужой стране» — философский роман в 1962 году удостоенный премии «Хьюго». На Западе имеет «культовый» статус, считаясь самым известным из всех когда-либо написанных фантастических романов. Сюжет содержит массу историко-философских аллюзий, являясь жизнеописанием Валентайна Майкла Смита, человека, воспитанного марсианами, но вернувшегося на Землю и ставшего здесь новым мессией. (10) Zanshin – термин идущий корнями из японских боевых искусств. Содержит в себе целую концепцию и потому сложно поддаётся переводу и осознанию. Zanshin — это состояние полного понимания окружающей действительности, осознанности и мягкой настороженности. Если перевести буквально, этот термин состоит из двух частей: Zan (оставлять, опережать) и Shin (сердце, дух, ум). Обычно, его интерпретируют, как «отпускать свой ум» или иначе – «сдерживать сознание». Иногда «Zanshin» используют как более размытое определение, понимая под ним «боевой дух», «готовность к бою». Японцы под «Zanshin», зачастую, подразумевают «всевидящее сознание», как состояние полного равнодушного внимания, без ненависти, ярости или страха, которое позволяет оценить ситуацию не только глазами, но и интуитивно почувствовать ход предстоящих событий.