eternal youth.

new.

донхек курит chesterfield из знаменитых 50-х годов, слушает на повторе то самое imagine by the beatles и носит потрепанные временем джинсовки с стертыми об дороги города красными конверсами. у него на голове юные рассветные эфиры кружатся, а резвый неуловимый ветер треплет макушку по-отцовски мозолистой рукой, будто понимает; ночной прохладный ветер знает о наболевшей любви больше, чем все эти фальшивые писатели с их искаженным понятием прекрасного чувства. разве же от любви может так нестерпимо щемить в груди до какой-то нестерпимой боли? разве же при любви ощущается этот горький вкус на языке? разве же от любви хочется покончить с собой? у донхека глаза бездонные. в них медовая патока создает сгустки вселенной, в которой отражение его ежедневного самосожжения отображаются с космической скоростью, пока тонкие губы расходятся в насмешливой ухмылке. донхек словно неудавшаяся современная версия данко - безуспешные попытки вывести людей из тьмы за собой обернулись ужаснейшим провалом и затухающим огнем его души. всю свою жизнь он искал любовь, которую так и не нашел ни в чьих сильных руках. он на первый взгляд такой сильный, неуязвимый, порочный - на самом деле он слаб. темно-бурая кровь из вен, что рубинами выпадает из золотистых песочных запястий прямо на хладнокровно белую раковину. как бы жизнь его не крутила - ему не страшно. - если умру - значит так нужно, - как-то невпопад говорит донхек своим одноклассникам, а те смотрят на него, как на идиота и крутят пальцем у виска, оставляя в одиночестве. а донхек умереть не боится - было бы из-за чего жалеть. его мать почти каждый вечер кричит бранными словами на молчаливого отца, который встает и уезжает. куда? неизвестно даже самому ли, не то, что матери. она после вымещает свою злость, гнев, обиду на нем, пересчитывая ногами хрупкие ребра, а донхек ей не отвечает - совесть не позволяет; он лишь сжимает зубы сильнее, скручиваясь всем телом, пока куда-то в солнечное сплетение летят сильные удары, так быстро разламывающие подростка. тем же вечером красноволосый смотрит на себя в зеркале и усмехается, когда задирает футболку - пурпурно-гематомные розы, расцветающие на ребрах, сине-фиолетовые ирисы на животе и желтые, совсем еще юные, одуванчики, появившиеся на боках. жалкий ли донхек и его жалкие цветы. ;;; - так значит он не помнит меня, - в темноту ночи шепчет ренджун, сидя на своей кровати в этой безумно тесной квартирке. - до тебя это наконец-то дошло спустя восемнадцать жизней, - марк усмехается, сидя в темном кресле напротив и оглядывая паренька. у минхена сегодня странно-грустные глаза и от хуана это не ускользает, но он не спрашивает, знает же, что он ему не расскажет. - а как же тогда я жил рядом с ним все эти столетия? - китаец постепенно привыкает к чуть хрипловатому голосу, доносящемуся со всех сторон комнаты, но ни чуть не давящему, скорее, к успокаивающему. - он - твоя иллюзия. ты его придумал, инджунни, - блондин иронично смеется, пока хуан невольно думает, что его ангел-хранитель точно ли не демон: как-то подозрительно похож он, а марк все мысли слышит и весело фыркает со своих актерских качеств. - врешь, - шатен жует губу, залипая в одну точку и прерывисто выдыхает, ложась вновь в кровать, еще сохраняющую тепло. - не вру. с чего бы мне врать? мне законы не позволяют вам, людишкам, врать, - марк закуривает и ренджун трясется от страха, чувствуя запах дыма, что не уходит от ли и он сразу же тушит сигарету, подбегая к кровати и крепко обнимает, останавливая тихую истерику, - ты чего? прости, больше курить при тебе не буду. ты из-за сна? хочешь я ему зад надеру? он потом, что угодно для тебя сделает, - канадец притягивает худое тело к себе и крепче обнимает, перечисляя всевозможные мысли, пришедшие на ум и смотрит на лицо младшего. - спаси меня, пожалуйста, минхен-а. и в этом до боли чужом родном лице напротив марк видит все свои грехи и слабости. и слышит бог, он готов стать падшим ради этого человека.

каким слабым человеком делает нас любовь - немыслимо.