Потерянный мальчик

– Чонгук, всё хорошо? Ты в последнее время выглядишь не очень. Чонгук отдал бы всё, чтобы не слышать этого вопроса каждый день, потому что да, ему плохо, его рвет на части изнутри, он хочет кричать всему миру, что он, черт возьми, уже заебался от такой жизни, что просто хочет всё забыть и снова стать нормальным парнем, у которого нет ограничений, которого никто не держит на месте…но он остается на месте, потому что, черт, давайте жить реальностью – он участник молодой хип-хоп группы, ему нельзя никуда соваться без предупреждения кого-то из старших, и пусть это звучит странно, но став гребанной знаменитостью – он подписал приговор навеки оставаться под чужой властью. Он сам запер себя в клетке, сам надел на шею петлю и стал на край табуретки, которая может пошатнуться и упасть при сильном ветре, заставив его задохнуться – это всё его вина, его проблемы, что он не отказался от этой глупой мечты еще в детстве, пока в голове играло желание показать миру, что он может всё – даже заставить людей склониться перед ним в уважении, показать всем, чего он достиг. Вот только сейчас Чонгук понимает, что ничего такого он не достиг, что сам бы он никогда не стал тем, кем является вместе с группой, но и этим "кем-то" он не хочет быть, потому что без дурацкого ярлыка "звезда" легче, без него больше возможностей, больше шансов обрести счастье и простую любовь, а не миллионы лживых улыбок людей, которые влюблены не в тебя, а в твой талант. Талант, который сейчас не редкий, который у каждого развит по-особенному, из-за которого почти каждый может получить столько лжи, сколько её получает Чонгук на протяжении 3 лет – ему всего 18, а он уже пропитан этой жестокостью, этим диким желанием разбить вокруг себя всё и вся, лишь бы уйти от этих людей, которые окружают его повсюду. И некого ему винить за то, что этот мир такой, потому что всегда была эта ложь, эта ненависть, её вселяют в нас с самого рождения, когда ограждают от общества и боятся выпускать ребенка на улицу, потому что никто не знает, что там может твориться. А то, что люди сами виноваты в том, что боятся выпускать детей, что сами шарахаются остальных, как огня, уверенные тем, что все – лживые сволочи, которые не побоятся сделать больно, только попроси – никто не признает таковой вины. И вроде бы это должно угнетать, заставлять пожалеть, что ты родился в таком мире, но Чонгук, как и каждый, чувствует себя вполне уютно, окруженный такими же лжецами, которые добиваются того, чтобы солнышко светило, в первую очередь, именно в их окно. Может, кто-то, как и Чон тоже пытается помочь устроиться в этом мире своим дорогим и близким людям, потому что без них жить в тепле – не хочется. Может, кто-то еще, кроме Чонгука, думает о том, что когда-то настанет такой переломный момент, когда все начнут друг другу доверять, потому что когда-то же наступил день, когда все перестали верить один одному. Всё меняется – и это должно измениться. – Чонгук, ты чего задумался? Я спрашиваю – что-то случилось? Чонгук отвлекается от своих мыслей, поднимая взгляд на человека, который трясет его за плечо – Хосок, конечно, всегда спешит помочь любому, у кого улыбка спадает с лица. Чонгуку, честно говоря, не нравится эта черта в этом хене, потому что порой бывают такие моменты, когда хочется закрыться в себе и подумать, почему всё настолько плохо в твоей жизни, но всё равно улыбается, пряча боль за ложью. – Конечно нет, всё хорошо. Просто немного душно. Чонгук думает, что Хосок понимает, что он врет, потому что окно открыто настежь и оттуда в комнату врывается холодный воздух, который больно врезается в нежную кожу молодых лиц – но Хосок не подает виду, что что-то знает, наверное, думая, что это просто такой период в жизни Чонгука. Но знал бы он, что Чонгук уже пару месяцев не может нормально уснуть, потому что ночью его мучают кошмары, в каждом из которых Чон оказывается в тесной клетке с обрезанными крыльями и стонущий от боли, которая разливается по телу с каждым вздохом едкого дыма, которым заполнена небольшая и потрепанная комната, что очень похожа на его спальню дома, в Пусане, в родном доме, где он оставил своих родителей. Этот кошмар снится почти каждую ночь, он становится слишком привычным, чтобы просыпаться от него в холодном поту и тихо плакать в подушку от того, что ему просто страшно и некому пожаловаться на свои страхи, потому что ты должен быть сильным, черт возьми, не плакать и смело идти в будущее, наплевав на всё остальное. Этот кошмар сейчас, наверное, самое меньшее, что Чонгука действительно волнует. Чонгука волнует то, что с каждым днем в нем становиться всё меньше, и меньше сил бороться за свое место под солнцем и успех своей группы, которую он раньше ставил выше всего в своей жизни. Сейчас он больше заботиться о своем здоровье, скорее ментальном, нежели физическом, потому что сил в нем, как в быке, а желания показывать эти силы миру почти на нуле. Это пугает ужасно, заставляет всерьез задуматься, что не так он делает, раз больше не хочет жить такой жизнью, что хочет просто сдаться и уйти ото всех этих проблем и просто где-то спрятаться, чтобы его никто не нашел и навсегда забыли, как о звезде, как о мальчике, который поразил своим пением пол гребанного мира. Пару идей проскакивало в голове, но Чонгук не был в них уверен на 100%, они все казались ужасно глупыми и в край бессмысленными, наверное, они просто плод больного воображения, которое развилось в его голове за многие часы раздумий над своей жизнью, которая, почему-то, беспросветно катилась вниз по наклонной – прямо в обрыв. Это может пугать кого-угодно, но Чонгуку кажется, что смерть – не такая плохая штука. Да, он прекрасно знает, что скажут остальные, если он заикнется на эту тему, мол, смотри, через что проходят больные люди, калеки, чтобы просто жить и радоваться миру, а ты перестаешь бороться только из-за того, что устал. Если бы Чон знал, что не бессмысленно доказывать людям то, что они хотят жить – они видят и преследуют эту цель, когда он просто не видит смысла в будущем – он бы обязательно всё это высказал, не боясь стать каким-то припадочным в глазах близких людей. Он бы крикнул, что для него жизнь никогда не станет предметом главного внимания, что ему плевать – бьется ли его сердце, что он никогда не сможет преследовать чужую цель. Но он всё также молчит, пытаясь заглушить мысли тренировками и занятиями по вокалу, потому что, если бороться не за свое счастье, так за счастье людей, которые стараются тебе по-настоящему помочь. Вроде бы успокаивается его внутренний пессимист, вроде он забывает про мысли о бессмысленности своей жизни, но, когда тренировка кончается, ребята расходятся и зал пустеет – остается только Чонгук, который прячется в темном углу студии, чтобы про него просто забыли и подумали, что он уже пошел домой. На самом деле он просто продолжает тренировку. Пока Чонгук танцует – он забывает про свои проблемы, переживания и страхи, потому что в голове ветер, свобода и легкость – мозги просто отключаются и тело двигается само по себе, стараясь довести мышцы до невероятной боли, чтобы потом, когда сил продолжать танец не будет, его мозг не начал снова прокручивать все моменты, когда он хотел говорить. Все говорят, что танцы – его стихия, что ими он показывает свои силу и выносливость. Может это и так, но Чонгуку всё равно кажется, что танцами ничего передать нельзя, кроме боли, которая видна в изгибах его тела, в напряженных ногах и стекающим по телу поте. Эта боль – единственное, что он может прочитать, глядя в свое отражение в огромном зеркале студии, где свет будет гореть до тех пор, пока Чон не рухнет на пол, царапая короткими ногтями паркет. И вот когда наступит этот момент, когда всё внутри будет безумно гореть и болеть, когда он начнет задыхаться и белеть на глазах – Чонгук почувствует, что это действительно его жизнь, что он на самом деле существует и эта боль будет преследовать его день изо дня, чтобы напоминать, что он всё еще жив и никак от неё не избавится, пока не умрет в полном одиночестве. Эта боль будет отрезвлять, она заставит извиваться в своих же объятиях молодое тело, а потом даст ему время, чтобы прийти в себя и морально подготовиться к тому, что внутри всё снова будет гореть и разрываться по швам, теряя куски плоти и души, пока внутри всё не исчезнет. И так будут повторяться каждый день, каждая свободная минута, пока Чонгук не выдержит и просто закроет свои глаза навсегда, думая о том, как же долго он к этому шел. А потом наступит долгожданный отдых, неизведанная легкость и вечная свобода, которую больше никто не обескрылит и не закроет в клетке – тогда не будет никакой боли, никаких слез и отчаянья. Чонгук честно ждет этого дня, больше всего на свете. Чонгук танцует и сегодня, потому что все ушли, а тело еще не настолько болит, чтобы он без сил упал на пол и снова задохнулся. Пока его тело двигается в свободном танце, на часах давно за 23:00, когда остальные ребята идут на боковую, понимая, что Чонгука они не дождутся, потому что считают, что Чонгук чувствует себя слишком свободно, что может себе позволить свалить и "погулять", пока они готовятся. Но никто не знает, что он каждую такую ночь проводит в гребанном зале, оттачивая каждое движение, пытаясь слиться с музыкой в одно единое и просто свалить из этого поганого мира, где ложь и боли зашли слишком далеко. Никто не знает, что он никогда не почувствует себя свободным из-за того, что на нем слишком много хлопот, много указаний со стороны всего мира, которые Чону надо выполнять и вписывать с свой график, несмотря на то, что в нем уже не осталось свободного места. Слишком много целей – слишком мало сил, чтобы их добиться. Никто не узнает, что Чонгук не думает, что он человек – он чувствует себя простым телом, которое нещадно болит и постепенно ломается, прогибаясь под чертовым миром. Никого так не напрягают, никто так не переживает за группу, никто не знает, что такое настоящая боль в теле и просто на душе. И так было, и так есть, и так будет всегда, потому что только Чонгук оказался полным идиотом и подписал приговор жить вот так – в постоянном бегу за чем-то, что он постоянно упускает из слабых рук, которые уже и не знают, за что им хвататься. Они хватаются за всё, что Чон видит, но всё равно отпускают, потому что тело бежит вперед, а сердце не хочет куда-то идти. Внутри он просто хочет когда-нибудь задохнуться от этой гребанной боли и усталости от жизни и танцев. Чонгук снова падает – его кости с грохотом бьются о пол и эхом отбиваются от стен и зеркал, будто так и надо, чтобы ему было невыносимо жарко, больно и обидно, потому что это – единственные чувства, которые Чон может до сих пор отличать от остальных. Такие незабываемые, острые, ненавистные телу, но до отвращения приятные душе. Ему хорошо, когда он чувствует, как тело разлагается подобно трупу – есть какой-то кайф от осознания того, что он умирает, будучи живим. Наверное, это полное сумасшествие, но Чон чувствует, что именно такая жизнь стала для нормальной. Он бы мог соврать другим, что с ним всё в порядке, он бы мог вместе с группой обсуждать "тупых-подростков-которые-режут-себе-вены-просто-потому-что-тупые", он бы соглашался с всеми сотню раз, когда они говорили, что их жизнь – то самое, о чем они мечтали. Но внутри себя он понимает, что жизнь он свою ненавидит, что нет, с ним всё далеко не в порядке, потому что раны на запястьях жгут, когда длинные рукава кофты, служащей для того, чтобы скрыть следы позора и слабости от других, постоянно натирают поврежденную кожу, заставляя Чона кривиться от боли, но упорно молчать и ссылаться для ребят на то, что он просто устал и хочет отдохнуть самую малость. Они смотрят на него, как на слабака, но всё равно соглашаются сделать перерыв, во время которого Чонгук убегает в туалет и остужает кожу холодной водой из-под крана. И тихо плачет, потому что он устал скрывать всё от других. Пока он царапает короткими ногтями пол – он думает, что лучше быть не может, что сейчас именно тот момент, в котором проходит вся его жизнь. Это больше не пугает, не волнует, даже не отвлекает, но, видимо, звезды, которые мелькают перед глазами, решают пошутить над Чонгуком в виде пришедшего посреди ночи в зал Хосока. Хосок пугается, это слышно по громкому вдоху, который делает старший при виде того, что Чонгук от боли извивается на полу – его кожа мокрая, как и футболка, его красивое лицо теперь без макияжа и показывает огромные синяки под глазами, бледную кожу и перекошенные от боли губы, которые судорожно хватают накаленный до предела воздух. Его кожа на запястьях кровоточит, его руки дрожат, а из груди вырывается сорванное дыхание, за которым Хосок слышит немые крики о помощи, и он не понимает – как он не слышал их раньше? Всё становится настолько понятным и простым – у Чонгука проблема на проблеме, у него слезы по ночам, у него тренировки, в которых он доводит себя до внутреннего тления, у него сломанная жизнь и полное отсутствие желания жить, как раньше. У их солнечного макнэ не сердце – а мрак, пепел вместо души, боль на замену жизни и отчаянье за доверие. Хосок всё это понимает, он видит, до чего довел себя Чонгук, скребя по паркету ночами и давясь беззвучными слезами, которые текут по щекам. Хоуп не знает, что с ним происходит, как получается пересечь зал за секунду и упасть на колени рядом с младшим, прижимая дрожащее от напряжения и истерики тело как можно ближе. Он чувствует каждое содрогание, слышит каждое слово, которое вырывается из младшего – Хосок понимает, что Чонгук таил всё внутри слишком долго, поэтому не смеет перебивать даже вздохом. Он с болью слушает, как Чонгук рассказывает о том, что не может спать из-за чертового кошмара, что он чувствует себя той самой птичкой, которая вынуждена петь только тогда, когда ей прикажут, что ему больно скрывать свое нежелание к жизни и крики боли, но он просто боится их разочаровать и сделаться обузой в их глазах. Хосок слушает, как Чонгук слезно просит никому это не рассказывать, потому что…потому что он боится чужого мнения, он не хочет, чтобы из-за него напрягались. Хосок не хочет слышать лишь одного, но всё равно молчит, когда Чонгук обещает, что со всем справится сам, что Хоупу совсем не надо переживать и стараться помочь, потому что Чон уверен в том, что помощи старший никакой оказать не сможет – он слишком запутался, чтобы сразу найти способ выйти из этого тупика. Хосок насильно тащит его в душ, толкая под теплые струи воды и усаживая его прямо на холодный кафель. Он бьет Чонгука по рукам, грубо говорит не дергаться, натирая его спину гелем и стараясь смыть с тела эту грязь, эту ложь и эту боль, что накопились на младшем за столько лет молчания. Он проводит по спине мочалкой с остервенением, заставляя кожу на ней покраснеть, а Чона немного дернуться в сторону – после этого Хосока смягчается, переходя на грудь и руки. Он практически невесомо касается царапин на запястьях, мягко натирает места около ореолов сосков и плавно спускается ниже, вытирая пот с живота и напряженных ног. Он заставляет Чонгука расслабиться, пытается доказать ему, что хочет помочь не потому, что считает его жалким, а потому что знает, что Чонгук – один самых близких ему людей, и смотреть на то, как он страдает, пытаясь справиться со всеми проблемами в одиночку – ему не хочется. Он не будет смотреть, ни за что в жизни не позволит себе молчать дальше, потому что он знает, что Чонгук без него не справится – только загонит себя еще дальше, туда, откуда нету выхода. Тогда жизнь закончится не только для Чон Чонгука, но и для Чон Хосока тоже, потому что даже у самой светлой надежды – должна быть своя собственная. И Хосок не позволит ей угаснуть – никогда в жизни он не предаст Чонгука. Они едут домой по ночному городу – на часах 2:47, в машине играет знакомая песня, название которой никак не лезет в голову, Чонгук сидит на пассажирском месте, сжавшись в комочек и слабо моргая ресницами из-за усталости и простого желания заснуть, а Хосок внимательно следит за дорогой, раз за разом вращая руль и кидая на младшего нежные взгляды – Чонгук сейчас такой…свой. У него почти высохшие волосы, вялое красивое тело, которое так великолепно свернулось в милый клубочек, а еще теплая улыбка на губах, когда он бросает ответные взгляды на старшего. Сейчас всё кажется таким идеальным, таким спокойным и тихим, что Хосок на секунду думает, что Чонгук смог избавиться от этой черной полосы в жизни, пока не слышит тихий голос младшего: – Хен, это же не будет продолжаться вечность, да? Когда же я стану свободным и независимым? – такой детский вопрос, пропитанный горьким отчаянием и невероятной тоской – Хоуп не знает, как на него ответить. – Наверное, Гукки, – выдыхает он, – я еще не до конца разобрался в твоем ходе мышления – смогу ответить чуть попозже. Больше Чонгук ничего не спрашивает у него, даже головы от окна не отворачивает, упрямо игнорируя собственные зевки и невероятное давление чего-то на собственные веки – спать хотел только его организм, а внутри себя он понимал, что сон – совсем не то, что ему нужно в данный момент. Ему бы снова прижаться к груди старшего, услышать тихий шепот, который будет согревать душу теплыми и искренними словами, которые Хосок никогда не устает дарить окружающим людям, несмотря на то, что многие из них почти никогда не воспринимают этого добра всерьез. Но Чонгук…страшно, наверное, просить у старшего о тепле и объятиях, потому что он и так слишком многое сделал за один вечер – это "многое" помогло младшему прийти в себя и наконец-то понять, что с ним происходит. Чонгук думает, что ему не хватает, пусть и немного банальной, но настоящей любви, которую может подарить только этот человек, который сейчас наверняка смотрит на его спину и беззвучно вздыхает от того, что тупо не знает, что надо сделать, чтобы макнэ перестал чувствовать себя плохо. Чон сам не уверен, что именно должен сделать Хоуп – может, просто крепко прижать к груди и шепнуть о том, что он любит его? Может, просто посмотреть младшему в глаза и показать одним взглядом все те эмоции, которые он испытывает, глядя на Чонгука? Чон не знает, но он очень надеется, что Хосок что-то сделает с ним, потому что, как бы жалко это не звучало, но младший знает, что сам он никогда в жизни не справится со всем этим дерьмом, что накопилось на его душе. С той ночи проходит лишь пару недель, Чонгук замечает, что Хосока становится…и меньше, и больше – одновременно. Старший проводит с ним время реже, чем с остальными, но, когда они вместе, Чонгук готов поклясться, что Хосок открывает ему всего себя, чего не делает с кем-то другим. Младшему даже кажется, что их отношения двигаются с мертвой точки и понемногу ступают дальше, на новые уровни, и почему-то Чону очень интересно, что же будет в самом конце – это всё глупо, но он всё равно пытается заставить их чувства прогрессировать с каждым днем всё больше, и больше. Да, пусть на душе всё так же мерзко, но он, буквально, нутром чувствует, что что-то в его механизме в голове щелкает, тем самым заставляя его двигаться в совершенно другом направлении – правильном, думает Чонгук. Вместе с "появлением" Хосока в его жизни, появляется и утерянный смысл, желание увидеть завтрашний день, возможность ярко улыбаться и различать боль и радость, тоску и счастье, ненависть и любовь…последнее проносит ему необъяснимую легкость в груди, несмотря на то, что Хоупа он до сих пор воспринимает, как просто самого близкого друга на земле. И он искренне верит, что наступит тот день, когда с уверенностью в голосе скажет старшему в лицо самые важные и долгожданные слова. Эти надежды разбиваются так же, как и появляются в его жизни – вместе с Хосоком, который однажды, вечером, при всей группе, становится рядом с Тэхеном и говорит, что они вместе и любят друг друга. Чонгук совсем не хочет помнить счастливые лица этих двоих, не хочет прокручивать в голове поздравление остальных ребят, и совсем не хочет понимать, что в тот вечер его плечо сжала рука Чимина, который, кажется, всё прекрасно понял. Чонгук не хочет верить, что это было легко – понять, что он, черт возьми, любит, что собирается с духом, чтобы признаться самому родному человеку для его сердца. А что выходит сейчас? Прекрасно все видят, как ему больно, как ему обидно за то, что взамен на его любовь и благодарность за спасение – он получает удар под дых с завидной силой. Всё кажется настолько странным…то, что всё снова повторяется – снова пустота, снова спрятанные слезы, снова порезы на запястьях, только сейчас он совершенно их не прячет, получая каждый вечер тысячи вопросом и миллионы упреков в свою сторону. Сейчас снова хочется засмеяться их в лицо и послать подальше со своими советами по поводу несчастной любви – он справится сам, как справлялся и раньше, совсем не обращая внимания на окружающих его людей. Единственный, от кого он скрывает свои порезы и слезы – Хосок, который теперь всё свое внимание переключает на Тэхена, вроде бы позабыв про такого мальчика, как Чон Чонгук – парня, у которого снова проблема на проблеме, порезы на руках и тренировки поздно ночью. Его снова преследует боль, липкое чувство одиночества и скованности, вот только теперь он знает, что больше никто не придет ему на помощь – не прижмет к груди, не отведет в душ и не отвезет домой в абсолютной уютной тишине. Теперь он добирается до общаги пешком, хмурясь и плача от боли в мышцах, но не издавая ни шороха, потому что миру не нужны его слезы, Хосок больше не захочет прийти и просто понять, что Чонгука нужно согреть, обнять и не выпускать из своих объятий. Но…что было – то прошло, так вроде говорят, чтобы на душе стало легче. Чонгуку не становится, ни капли. Это какое-то дежавю, потому что Хосок снова приходит в студию, когда на часах 1:37, а Чонгук лежит на полу в скрюченном состоянии и царапает короткими когтями пол…но в эту ночь всё по-другому. Чонгук не глотает свои крики – он громко плачет, прикрывая рот руками, он проклинает мир, Хосока в частности, смотрит ему в глаза и говорит то, чего никто прежде не говорил Хоупу в лицо – Чонгук называет его предателем, называет всего лишь ошибкой в своей жизни, неким временным бонусом, за которым идут сущие круги Ада. Он говорит, что Хосок доламывает те остатки его души, которые остались после ударов жизни, кричит о том, что любит и что его любовь старший просто взял и растоптал, размазал по полу, как что-то ненужное. Его голос срывается, глаза просто устают плакать, а в том самом механизме в голове что-то снова щелкает, но в этот раз внутри него всё замирает, будто бы…навсегда. Он перестает кричать, перестает чувствовать что-либо, кажется, даже не слышит крика Хосока, который падает рядом с ним на колени. Чонгук лишь чувствует, как Хосок бережно укладывает его голову себе на колени, рассматривая черты его лица и роняя слезы на кожу лица младшего. Больше ничего. Он лежит головой на чужих коленях, вслушиваясь в чужое сорванное дыхание, которые перебивается частыми всхлипами и тихим скулежом – Хосок плачет искренне, будто действительно жалеет о том, что бросил Чонгука, что забил на его чувства и ушел к Тэхену, с которым вроде проще, но не лучше. Чонгук слушает его сбивчивые извинения, тихую мольбу о том, чтобы младший снова ему улыбнулся, тихо засмеялся и назвал самым хорошим хеном на всем белом свете. Но Чонгук молчит, переживая всю ту нежность внутри. Он смотрит на Хосока, на его преданные глаза, сияющие из-за слез, и Чонгуку так отчаянно хочет сейчас крепко его обнять, но он лишь протягивает руку к щеке старшего, стирая мокрые дорожки слез с его нежной кожи. Он нежно, но так тоскливо улыбается, заправляя непослушную прядь волос Хосока за ухо старшего: – Я люблю тебя, Хосок. Мой самый хороший хен на всем белом свете... может что-то идет не так, но боль в груди угасает, вместе со стуком его сердца, которое наконец-то решилось на такой отважный шаг. Краем сознания он слышит громкий крик и думает, что это далеко не худший конец его истории, потому что сейчас он рядом со своей надеждой. Чон Хосоком.