порог

— Итак, Сасаки, — произнес Арима, смотря в глаза Хайсе. Что-то нечто иное присутствовало в голосе, нежели приказной тон. Может, что-то, что есть в обычном разговоре начальника с его подчиненным низшего ранга. Если со стороны разглядывать их личную беседу, можно поймать себя на мысли, что эти двое неравнодушны друг к другу. Словно они могут скрыть никому невиданный подтекст лишь своими взглядами. Но если Вам приспичило вмешаться в их взаимоотношения своими «я думаю, вы оба не те, кем пытаетесь быть», то лучшего исхода событий не ждите. — Ты же понимаешь, зачем я вызвал тебя в свой кабинет? — если быть точным в его вышеуказанных словах, то всё-таки надо было использовать другие термины для разговора с Хайсе, который читает его как открытую книгу. Во-первых, не «зачем», а «почему», ведь явно не по делу позвал к себе юношу наш всеми любимый высший чин в агенстве CCG. Может, это из своих интересов, просто вести светскую беседу со своим другом, хоть и не вне стен офиса. Или все эти мороки из-за неугасимого чувства в груди Кишо, которое ежедневно, каждую минуту и миг выжигает большой круг, становящийся красным пеплом, с чёрной, как смоль темнотой под рёбрами. Там, где естественно должен находиться орган обеспечения жизни, именуемый сердцем. Без юмора тут не обойтись, будто бы само представление слова «жизнь» у Аримы является совсем иным. Что-то на подобии гамм серых красок, не как у других. А многие ли задумывались, что приносит человеку любовь? Счастье и радость, забота и тепло, решимость и правильный выбор, то, что заставляет действовать необдуманно, совсем спонтанно, то, что заставляет разум откинуть весь здравый смысл и действовать напролом. Просто ощущать на себе прилив сил и смелости. Арима никогда ничего прежде не испытывал, и не испытывает из этих головокружительных эмоций до сих пор. Реальность предоставляет ему только боль, на собственном опыте — безразличие, и всё, что связывает с собой неконтролируемые порывы ярости и враждебности. — Я думаю, господин Арима, Вы решили обсудить дальнейшие действие нашего подразделения? — Он вслушивается в чёткий и краткий ответ Сасаки, как в что-то своего рода мелодичные звуки, не обращая внимания на содержания сказанного. Голос у Сасаки всегда набирал разный тембр, от тихого и умиротворённого, до твёрдого и серьёзного. Кишо не раз замечал свои повадки различать его настроение сквозь диалог Хайсе, наклонности чрезмерно интересоваться данной персоной, но признавать не хотел. Глубоко в душе он знал, но признавать своё маленькое поражение над неизвестными и терзаемые мукой чувствами никак не хотел. — Господин, Вам плохо? И не обращая ни малейшего внимание к вопросу Хайсе, Арима внимательно рассматривал внешний вид своего подчинённого. В корнях тёмные, как ночное небо, вьющиеся пряди и далее резко сливающиеся в светло-серый, чуть ли не белый оттенок, словно у только что выпавшего снега. Диссонанс в том, что на дворе весна, и этот сезон по всем параметрам подходит к дружелюбной натуре Сасаки, а ассоциация почему-то именно с холодным временем года. И скажет ли Кишо, что чередуя один месяц с двадцать восьмого числа, тогда, когда он впервые встретил самого нынешнего Хайсе, он начал обращаться за помощью к психологу, надеясь скорее найти выход из странной ситуации с приступами учащённого сердцебиения, когда он сводит взгляд серых глаз на предмет своего воздыхания. С силой произносить из себя обязательный ответ приходится неимоверно сложно. — Правильно мыслишь, Канеки. — ...Кен. Ведь такое у него настоящее имя? Кишо так хочется сказать его вслух, но он обязан пропеть «Кен» в своих мыслях. На вкус пробовать каждый звук, который будет приносить ему нескончаемое удовольствие. — Господин Арима, Вы выглядите нехорошо. Я сейчас принесу воды. У Кишо Аримы очень высокий болевой порог. Он часто ведёт себя неосторожно, царапается об острые углы, получает множество ссадин и гематом по всему телу из-за изнурительных тренировок и заданий по борьбе с гулями из разных классифицированных категорий. Но не замечает этого. Или пытается не замечать. Арима чувствует боль, только если она почти адская. Тогда, почему ему сейчас так больно от всех каких-либо действий и движений Хайсе? Так, словно тысячи острых игл вонзили во все части тела, но алой жидкости нет, как не имеется и кровоточащих ран. За что теперь он должен испытывать муки от того, что Сасаки так и не вернулся с обещанной чашкой воды, а просто оставил Кишо одного, и в очередной раз начал опекать своих напарников? И как же он мог переступить порог дозволенного, откинуть весь здравый смысл и страдать?