Ветер на крышах

Лишь кто знает любовь, В ком волнуется кровь, В ком надежда — навек, Кто в бою не дрожит, Вместе с братом скорбит И на помощь спешит, — Только тот человек. И. Франко

      Тонкий пластик планшета блестел под лучами закатного солнца, и апельсиновые деревья над головой шумели от легкого ветра. Опершись спиной на ствол, сидеть под таким деревом можно было хоть всю ночь в тиши и покое; для того, кому весь мир был домом, славные крыши Детройта и их сады были бесконечно гостеприимны.       Саймон принимал с благодарностью те часы, которые проводил здесь. Его никто не трогал, — работники ферм находили его тихое пристрастие к апельсиновым деревьям и чтению забавным, но не более того. Попрекать было нечем: трудился Саймон, как и все работники, в нужные дни усердно.       — Одного я не пойму, парень, — пытливо посмотрел на него как-то старик, приставленный следить за тем, как растут и дышат сады, — ты ж семейный андроид, почему ты работаешь тут, на фермах?       Саймон не ответил. Только вскинул голову, без всякой гордости или презрения смотря как на равного на человека, который был над ним не властен, и слегка склонил голову к плечу.       «Потому что я так выбрал.»       «Потому что это моя дорога.»       «Спроси об этом Маркуса из Иерихона.»       Его прямой и открытый взгляд заставил садовника отвести глаза. Больше никогда старик об этом не заговаривал, даже когда был особенно болтлив, — бывали у него и такие дни.       Порой или этот садовник, или куда более редкий гость Джош появлялись у апельсиновых деревьев ближе к закату. Тогда Саймон чувствовал себя несколько скованно, но не сторонился: в конце концов, раскидистые ветви ютили всех, кто хотел покоя и тишины — и этого старика, и Саймона с его планшетом, и других работников фермы.       Однажды сюда явился и Маркус — всего на несколько минут, чтобы оценить раскрывающийся с крыш вид, переброситься парой рубленых фраз и уйти.       Деревья шелестели листьями, поддаваясь порывам природы, а Саймон учился свободно жить.       — Ты много читаешь, — сказал ему однажды Джош полуутвердительно. Днем они оба были заняты, по просьбе Маркуса, на одной из делегаций, но пришли к вечеру на фермы: день выдался тяжелый, а переговоры — ни к черту.       Садам не было до этого дела.       Джош уселся рядом, плечом к плечу, и смотрел с вежливым интересом: он и правда хотел знать. В его глазах застыло выражение, которое сложно было понять, — как будто он дошел до какой-то мысли, но сам не мог ее принять до конца.       Саймон едва заметно кивнул. Планшет без прикосновений к экрану почти погас: строки померкли, иллюстрация потеряла краски. Заголовок, кричащий о великих жертвах во имя великого мира, безжалостно выцвел.       — В мою память заложили тысячу способов приготовить ужин, но ни слова про мраморную статую Пигмалиона* или красное сердце Даниэля Кон-Бендита**. Об этом задумываешься, когда выходишь с бойни.       «…Живым, — продолжил он молча, — бесконечно живым, и когда перед тобой идет тот, кто спас и тебя, и тысячи таких же, как ты, бесконечно сильный… андроид или человек, абсолютно неважно: ведь тут уже нет разницы…»       Наверное, что-то в его лице изменилось. Джош долго смотрел с беспокойством, и, в конце концов, принял решение: встал, положив на плечо Саймона широкую ладонь.       Его рука обнажилась до основы, опаляя теплом передачи. В одно мгновение Саймона прошило сочувствием, пониманием и дружбой, и он немедленно ответил тем же, скрывая, однако, еще одно чувство…       …Которое прятал где-то в глубине души. Люди, конечно, говорили, что это процессор, сплетение тысячи программных цепей и ошибка кода, но люди же, создав второй венец творения, даже не поняли до конца, что породили. Потому Саймон наслаждался этим чувством — мучительным, болезненно-сладким, отчаянным, но невероятно красивым.       Чувством, которое не должно было существовать по задумке творцов.       Возможно, Джош что-то сказал Маркусу, или же заметил сам Маркус. Позже Саймон, подумав, решит не выяснять — и не прогадает, потому что ответ на загадку придет сам с прикосновением чужих пальцев.       Саймон давно ловил взгляд разноцветных глаз, движения и слова, пока была такая возможность, и довольствовался этим. Немой диалог, в котором жесты и взгляды ценились им куда больше, чем произнесенное вслух, дарил ему уверенность и покой так же, как закатные часы под апельсиновыми деревьями. Если же Маркус говорил, то было это емко и весомо; неважно, при каких обстоятельствах, но при звуках его голоса у Саймона в душе вздымалось нечто такое, что невозможно было описать словами.       Стоял ли Маркус на баррикадах и говорил, говорил, говорил, просил ли о помощи, улаживая бесчисленные революционные вопросы, или просто перебрасывался короткими усталыми фразами с соратниками.       Он аккуратно притворил дверь. Квартира, которую Маркус занял, была просторной: стеклянная крыша и широкие окна пропускали яркий солнечный свет. И под этим светом разный цвет глаз был заметен особенно.       — Я нужен тебе?       Норт обожгла его взглядом, полным едкого непонимания; Саймон склонил голову к плечу, но она не приняла молчаливый вопрос, отвернувшись.       Вот что было в ней странным: они с Маркусом не сходились во мнениях категорически, но их вела общая цель, и потому Норт неизменно стояла бок о бок с лидером. Иногда она будто бы его ненавидела, требуя крови, хотя он никогда бы этого ей не позволил, часто не понимала, а порой с гордостью и торжеством позволяла себе касаться Маркуса и смотрела на мир с превосходством.       Но только не сейчас, когда Маркус взглянул на нее и показал подбородком на дверь: Норт, отразив на лице злое любопытство, все же вышла. Что-то опять между ними произошло, но Саймон отказывался об этом думать.       Ее уход никак не обозначился: лидер Иерихона, будто забыв про боевую почти подругу, повернулся к Саймону спиной. Широкие плечи обтягивала простая серая футболка с размашистым голубым мазком у лопатки, — Саймон отметил это механически, бездумно.       А когда Маркус развернулся к нему, взяв что-то в руки со стола, почти забыл: прикипел взглядом к длинным пальцам и тому, что они держали.       Книги. Настоящие, живые книги. Потертая обложка, желтоватая бумага…       — Нужен. За этим, — тихо сказал Маркус и одним шагом сократил расстояние.       Три объемных тома легли в руки. Три шедевра, которые были редкостью, и которые давно уж никто не продавал, потому что все в этом мире пользовались планшетами… Саймон принял их машинально, застыв на месте столбом. Растерянно покрутил в руках; поднял обложку у верхней книги, распахнув витиевато украшенный форзац, перелистнул несколько страниц.       Книга одарила его мягким шелестом.       «…А в другие дни, говорил еще отец, можно услышать каждый гром и каждый шорох Вселенной. Иные дни хорошо пробовать на вкус, а иные — на ощупь. А бывают и такие, когда есть все сразу. Вот, например, сегодня — пахнет так, будто в одну ночь там, за холмами, невесть откуда взялся огромный фруктовый сад…»***       Саймон поднял больные глаза.       — Держи, — твердо сказал Маркус, — их прежний владелец был хорошим человеком.       И за этими словами Саймону почудилось что-то такое, особенное, — горькое и нежное, что он никогда раньше не слышал, но что чувствовал сам беспрестанно и готов был и понять, и разделить.       Апельсиновые деревья шумели от легкого ветра, гуляющего по крышам Детройта. Мягкие закатные лучи ложились на бумагу, подсвечивая темные строки.       Саймон погладил обложку книги и едва заметно улыбнулся.