Приходи

       — Что?       Шань замер, оторопел, потерялся. Не сказать, что он ослышался или просто не услышал, скорее не поверил в реальность услышанного, поверить в то, что у него галлюцинации, было легче. С деревянной лопатки медленно соскальзывали кусочки овощей обратно в сковороду на включённой плите. В квартире настолько тихо, что слышен лай собаки в соседних апартаментах, скорее всего очень дорогой и породистой, ведь тут живут только зажиточные. Звенящая тишина сильно бьет по ушам и от нетерпения хочется швырнуть сковородку в голову стоящего напротив. Усугубляет ситуацию застывшее лицо Хэ Тяня: скучающее и холодное, будто бы Рыжий его умолял о позволении приготовить ему пожрать на его барской кухне, и он снизошёл и позволил. Серьёзно?        — Повторяю: можешь идти домой, твоё агрессивное выражение лица мне наскучило, сколько можно-то? — холодный голос почти неощутимо набирает громкость.       Шань ещё стоит пару секунд, прежде чем зашвырнуть лопатку на стол, попасть по металлическому держателю для кухонных приборов и стремительно пойти в сторону прихожей под металлический звон, рукой зачесывая волосы назад. Слышит внутренний голос «и вправду, вали отсюда, зачем сюда опять пришёл?»       Все встречи в этой квартире всё время заканчивались по одному сценарию: Рыжий готовил, Тянь сверлил взглядом его спину, ругались и дрались до сбитых костяшек и кровоточащих губ, а потом в каком-то яростном порыве Шань притягивал Хэ за шиворот и врезался разбитыми губами в рот Тяня. Зачем он это делал? Он сам не в курсе и не пытался даже об этом задумываться, просто хотелось, если физически не получается равноценно дать отпор, то хотя бы так, выбить его из колеи на эмоциональном уровне. Если бы он только вспомнил о своих выходках, например, перед сном в кровати, то пиши «пропало». Привет, бессонница и дума темная, сомнения в собственной ориентации и тому подобное. И выходил из квартиры, с приглушённым гулом в грудине, алеющими ушами от низкого хриплого полушёпота и разгорячённым лицом от прикосновений широких ладоней Хэ Тяня.       Сейчас резкими рывками завязывает шнурки серых кед, которые когда-то были белыми, долго пытается впихнуть сломанную дрожью руку в рукав темно-синей ветровки, с осознанием того, что Тянь на него опять пялится с нечитаемым выражением лица, облокотившись об стену и сложив руки на груди. Прихожую освещает тусклым неестественно белым светом лампы, что подчеркивает глубину серых стен, сжирающую тени двух силуэтов. И эта ситуация кажется настолько комичной, смешной, шаблонной, как из какого-то дешёвого сериала «Любовная любовь», который мелькает при пролистывании каналов в три часа ночи после пробуждения от снившейся кошмарной хрени, что хочется заржать в голос, с силой хлопнуть Тяня по крепкому плечу со словами: «Ха, да хорош тебе прикалываться!» и спокойно уйти, но нет. Было бы смешно, если не было так грустно. Рыжий принципиально не сталкивается со взглядом Тяня, делает вид, что его нет, так становится легче и появляется возможность сделать правдоподобный вид, словно ему все равно, словно с нетерпением ждал, когда он его наконец-то отпустит. Громко, нажимая до предела ручку входной двери, хватает рюкзак, валявшийся в углу между тумбочкой и стеной, и, выйдя из квартиры, с размаху впечатывает дверь обратно.       В квартире снова становится тихо, тусклый свет лампы, лай какой-то собаки, тяжёлый выдох Хэ Тяня.       Стоило только выйти из подъезда многоэтажки, как Шань рванул, понесся по закоулкам. Лишь бы быстрее унести себя от этого злополучного дома, лишь бы успокоиться, выветрить неподъемные мысли холодным потоком воздуха, бьющим в лицо, занять свои мысли чем-то другим: быстро мелькающими низенькими домами, расступавшимися, редко встречающимися прохожими, чем угодно. Бежал, словно от того, насколько хорошо и быстро он бежал, зависела чья-то жизнь. Зависела.       Матери Рыжий сказал, что придёт поздно, чтобы не ждала его. Потому что не хочется. Не хочется возвращаться домой, успокаивать взволнованную маму и говорить, что на самом деле всё-отлично-всё-просто-супер, корчить из себя счастливого парня. Учеба пошла по пизде, денег не хватает, батя в тюряге, да и ещё какой-то мажористый ублюдок очерняет существование и лезет в мысли Рыжего, но у него всё равно всё-отлично-всё-просто-супер.       С каждым шагом идти становится всё труднее, тело обретает небывалую тяжесть, Рыжему не вдохнуть. Он прислоняется спиной к сероватой стене какой-то высотки и пытается отдохнуть. Против его воли думается о Хэ Тяне, вспоминаются его холодный голос и глаза: в груди начинает тупо болеть и возникает ощущение, от которого хочется бросаться на стены, чувство, которое никак тебя не покидает, как бы ты не старался отвлечься. Шань ни разу не признавался себе в этом, но с Тянем, ему было спокойней. Знал, что к людям нельзя привязываться, от привязанности только одни неприятности, но всё равно привык к нахально закинутой руке на своих плечах и ходил к Хэ Тяню готовить ему жрачку чаще, чем к себе домой. Естественно, не за бесплатно. От этого тошнит. Шань достаёт сигарету, поджигает, затягивается.

***

      За неделю они не сказали друг другу ни слова.       Куда не посмотришь: в столовой, в спортивном зале, на школьной площадке, даже в толчке пару раз Рыжий натыкался взглядом на Хэ Тяня, а в ответ ни слова, никакой похабной ухмылочки, что приходится молчком, проводя взгляд дальше, пройти мимо, словно не заметил его вовсе, принял за неодушевлённый объект. Как порой было невыносимо терпеть это напускное безразличие, что хотелось в пару шагов пересечь школьный двор, распихать тех мерзопакостных дружков Тяня и съездить этому мажору по роже. Чтобы отпустило. Чтобы появилось ощущение того, что теперь все по-старому, теперь можно так же приходить к тому в квартиру, забываться в процессе готовки, ругаться, драться, а потом лизаться до искр перед глазами и колкости в кончиках длинных пальцев.       Но нет. Он до такого не опустится.       Осознание того, что Хэ Тянь им наигрался, сжирает изнутри

***

      Шань устал. Терпит жгучую боль в районе поясницы и идёт, стараясь не прихрамывать, по пустой улице, пустынной, к слову, какой она может быть в 2 часа ночи. Сегодня ночная смена вышла очень тяжелой: пришлось разгружать несколько вагонов за пару часов. Где-то вместе с шумным шелестом высоких разветвлённых деревьев, гудевших где-то высоко, раздается громкая кошачья возня. Небо заволокло огромными, кудрявыми, тёмно-синими тучами, легкий ветер приятно холодит затылок, вызывая облегчённый выдох. Внезапно телефон раздается знакомой трелью, свидетельствующей о входящем сообщении. Шань снимает блокировку телефона. [02:15:06] Хэ Тянь: Придёшь ко мне?       Шань исступленно гипнотизирует дисплей телефона. Тянь знает, что у него сегодня была ночная смена, поэтому так уверенно спрашивает. И прежде, чем Шань успевает заблокировать телефон вновь, приходит еще одна смска. [02:16:01] Хэ Тянь: Приходи [02:16:03] Хэ Тянь: Пожалуйста       Что-то внутри тоскливо сжимается, Рыжий понимает: он не в силах отказать. Как бы сильно он не хотел прекратить этот цирк, он не может. Это странное взаимоотношение отвлекает Рыжего от проблем, нависающих 24 на 7 над его головой, отдающих легкой паникой и ужасом от предстоящего. И Господи, ему нравится целоваться с ним. Отвечает: [02:17:50] Вы: На жалость давишь, придурок? [02:17:54] Хэ Тянь: Да       Экран гаснет нажатием кнопки, Шань поворачивает и идёт в другую сторону. И тучи расходятся в стороны.             В этот раз без ссор и драк.       И звёзды на тёмном небе еще ярче светят в огромные окна квартиры Хэ Тяня.