Под шерстяным одеялом

Однажды ты спросил меня: «Счастлив ли ты?». Мы тогда сидели на твоей кровати, я закинул на твои бедра свои ноги. Укрылись светлым пледом, обложились печеньем и пакетами с соком, смотрели в открытое окно, на зелёную улицу, где только-только закончился дождь. Запах мокрой листвы и асфальта наполнял наши легкие. Спросив, ты нежно гладил мои пальцы. Мне тогда почудились лужицы боли в твоих глазах, словно совсем недавно там, в глубине зрачков, прошла гроза. Но это казалось бессмысленным: в нашем тихом и уютном мирке всё было хорошо. Тепло пледа и наших тел, ласки губ и рук, один вздох на двоих и целая бесконечность, мягким облаком повисшая в тишине квартиры – всё это сладкой патокой залечивало наши общие раны, полученные в жестоком, зверином внешнем мире. Поэтому, широко улыбнувшись, я без тени сомнений сказал: «Да. Да, я счастлив». Ты неторопливо качнул головой в молчаливом согласии и отвел взгляд, лишь сильнее на мгновение сжал мои пальцы. И сию же секунду расслабился, поднес их к губам, поцеловал. Я подумал, что это твой способ сказать: «Я тоже счастлив». Я ошибался. Мой ответ тогда, кажется, стал поворотным моментом во всей этой истории. Разделил происходящее на «до» и «после». Если бы я знал, то соврал бы в тот день, потому что после того, как я сказал «я счастлив», ты изменился. Хотел ли ты причинить мне боль? Не знаю. Хотел ли ты сделать меня несчастным? Не думаю. Скорее всего, ты просто перестал притворяться. Только зачем начинал? Ты приходил в наш мир злой и расстроенный. Я не привык видеть тебя таким, но твои эмоции я воспринимал как свои. Я старался унять твою боль, я пытался подарить тебе всю любовь и нежность, на которые было способно мое сердце: «Прими меня, как свое лекарство, и стань прежним». Ты брал, брал все, что я давал, без разбору. И ничего не давал взамен. Тишину и уют, которые я изо всех сил стремился сохранить, ты изорвал и уничтожил. Я плакал над остатками былого света и тепла, но не потому, что было жаль, а потому, что я чувствовал: всё это больше не приносило тебе счастья. А было ли это вообще твоим счастьем? Теперь я знаю, что, спросив меня тогда, ты потаённо надеялся, что в душе я так же несчастен, как и ты. Но я довольствовался малым, любил то, что имел, и не думал о большем… чего нельзя сказать о тебе. Изначально ли ты был несчастлив? Уже родившись, ты уверовал в одно: боль и тоску? Возможно, ты понадеялся на меня, на мой свет, на то, что я могу развеять твою веру? А я разочаровал тебя и лишил последней надежды. Поэтому ты стал так жесток ко мне? Ты разбил меня. Ни разу не подняв руки, не причинив мне физической боли, поля души моей же выжег, цветы сердца моего вытоптал. И не хотел слышать моих мольб и стенаний. Тот уютный и тихий мир был не нашим, а моим. Я лишь впустил тебя к себе, как ты – меня в свою квартиру. Однако ты беспощадно прошелся по мне, оставив после сломанные кости, вывернутое наизнанку тело, фарш, пропущенный через мясорубку… а я к тебе не притронулся. Не ответил на издевательства, не стал доказывать, что на жестокость тоже способен, потому что знал и видел: тебе больно, и потому ты ранишь меня. Но я устал. Сердце бьётся медленно и совсем не слышно, а при каждом вдохе раздаётся хрип. Тебя убивает жизнь, ты же убиваешь меня. Вот ты снова появляешься на пороге моего жалкого существования, смотришь кровожадно и алчно. - Постой, - шепчу я, едва позволяя словам увидеть этот мир, - мне нужно тебе сказать кое-что. Стоишь, сжимаешь сильнее челюсти. Выходишь из себя – я вижу. - Я несчастлив. И с этой минуты всё замирает. На полу тёмной прихожей мы сидим, обнимаемся и плачем. Мы несчастливы – оба понимаем. И оба безмерно от этого счастливы.