Смерть пришла за мной

       Последние события окутаны словно туманом. Я вообще не запоминал дни, проведенные здесь, и если бы постарался вспомнить какую-то деталь, то сразу бы впал в ступор. Всё это время я был в абсолютной прострации, особо ни о чём не думал, но тот момент, тот отрезок времени... Чувства, эмоции, адреналин. Я наконец почувствовал, что живу. Но потом... Потом всё резко оборвалось. Последнее, что я помню — её слова.        Не знаю, сколько времени прошло, что со мной происходит, кто я и где я. Может, я опять умер, но теперь уже без второго шанса?        И снова, бродя в полусне по тёмным закоулкам, проваливаюсь в ещё более тёмную бездну. Но уже плевать.        Это... Та же пустота, но я почувствовал изменения. Сознание снова обрело чёткую форму, мысли текут в плавном порядке, я чувствую... Себя.        Вдруг я устремился куда-то вперёд, ноги сами понесли меня, словно что-то тянуло туда. Казалось, что пустота рассеивается с каждым шагом, свет обжигает сетчатку глаз, и я всё шёл, шёл, пока не увидел её...        Она, улыбаясь, со слезами на глазах, протянула мне руку. Её губы подрагивали, ноги подкашивались, но она улыбалась, она была счастлива. Я коснулся её ладони и снова оказался в том страшном месте, откуда попал сюда изначально.       Йон стояла рядом. Воспоминания разом нахлынули на меня и я пытался собрать воедино пазл из непонятных мнё ошмётков. Так и стояли молча с минуту. — Что произошло? Где тот монстр? — Попытался я начать с вопроса, который беспокоил меня больше остальных. — Мёртв.        Хоть Йон и улыбалась, но я понимал, что это всё не так гладко. Глаза её снова были опущены в пол, а тонкие ладони, в которых она сжимала некоторое подобие секиры, дрожали от напряжения. — Получается, я проспал весь бой? — Искренний смешок вырвался из моих губ. — Нет, ты помогал мне больше всего остального.        Я не понимал, о чём она говорит, ведь теперь в моей памяти снова всплыли все фрагменты последних событий и я ясно помнил, что после нашей короткой беседе монстр чуть не убил меня. Но она жива, как и я, а значит о другом можно не беспокоиться. — Йон, я... — Не называй меня так. — Эту фразу она произнесла с явным пренебрежением, которое слышал я от неё впервые. — Но почему? Это ведь твоё настоящее имя, разве нет? — Нет. Это — цифра. Метка, ярлык, бирка на какой-то вещи... Ты — человек, и хотя бы для тебя мне хотелось быть кем-то, хотелось жить, но теперь... — Она замолчала. — Я... Я не понимаю.        Ответа мне не последовало. Её лицо было спрятано за тенью балахона и я не мог увидеть её эмоций. — Ладно, хорошо, что нам делать дальше? — Снова молчание. — Эй, Д... Джесси?        Я осторожно положил ей руку на плечо и почувствовал ужасающий холод, исходящий от её тела. В ужасе я смахнул часть балахона с её головы и обомлел. Джесси не было. Передо мной стояла пугающая фарфоровая кукла в человеческий рост, с бледным, холодным лицом и стеклянными глазами. Волосы превратились в стекло.        Вопль ужаса вырвался из грудной клетки. Мысль, что я остался совершенно один в неизвестном для меня мире, без союзников, без друзей разрывала меня изнутри. — Джесси! Джесс! — Я бросился трясти куклу, лишь образно напоминавшую Йон. Безрезультатно.        В конце концов я просто сел на материю подо мной и заплакал, положив куклу к себе на колени. После всего пережитого, после краткого, но точного порыва заставить её жить, чтобы жить самому, с ней в том мире.. Меня ведь правда привлекало это — жизнь в загробном мире, неизвестное, красивое, а самое главное — она, как вишенка на торте. С каждым днём я замечал в себе всё больший интерес к жизни, к ней, к чувствам и эмоциям. А теперь передо мной безжизненная, безэмоциональная кукла, и кому же тогда нужны мои эмоции и чувства?        В реальном мире, обычно, люди убивают себя в подобных ситуациях, а что делать мне? Я просто лежал, поглаживая холодный фарфор в чёрном тряпье, пока в голову мне не пришла мысль. Я захотел снять всё с неё. В самом деле — сейчас она просто кукла, значит ничего плохо в этом нет, а возможно я уже просто начал сходить с ума от отчаянья.        Аккуратно поставив её на ноги, я встал сам. Лёгким движением руки я сорвал искромсанный балахон. Контуры её кукольного тела были по-настоящему прекрасны. Тонки и изящны, эталонная красота, созданная настоящими мастерами.       Я взглянул в её пустые глаза и увидел собственное отражение. Почему-то мне стало тошно. Тошно от себя, от собственных действий и мыслей. Я снова стал кричать и метаться, снова плакал, а потом обмотал её тело остатками балахона и взял за руку. Я хотел поцеловать эту холодную ручку в качестве извинений, но почувствовал на ладони странную выемку. Приглядевшись, я увидел печать с символом в центре. Она издавала слабый свет.        Значит, Джесси жива? Эта призрачная надежда вернула рациональное мышление под мой контроль. Я всё ещё не знал, что мне делать, но у меня была надежда.        Походив взад-вперёд с серьёзным видом, я пришёл к выводу, что логика малоприменима в загробном мире, который существует вне всякой логики, но попробовать стоит. Я внимательно изучил и печать, и символ. Первая идея, что мне пришла в голову — начертить такую же печать на земле... Правда, мне слабо верилось, что на этой чёрной материи можно действительно что-то начертить. Сначала я попробовал сделать это пальцем, но материя ни в какую не поддавалась. Она была тверда, как камень. К моему счастью, я увидел секиру Джесси, которая осталась неизменна даже после её превращения... Во всяком случае на первый взгляд.        Взяв секиру в руки, я ощутил её лёгкий вес и уже усомнился в составе. Но на фарфор это, всё же, не было похоже: острый, грубый, алого цвета материал, совсем не подходящий Джесси.        Я размахнулся и ударил по земле секирой... И она разлетелась на куски, вместе с моей последней надеждой. Я стоял в оцепенении, отчаянье туманило мой разум, а гнетущие тёмные силуэты этого мира давили на меня со всё большей силой. Терпение кончилось.        Взяв в руки осколок секиры, я с размаха пробил себе ладонь левой руки и стал рисовать печать кровью.        Кровь здесь... Она не такая. Лёгкая, воздушная, она словно улетела бы, не будь у неё предназначения сложиться в рисунок. Вскоре, пусть и небрежно, но печать была готова. Остатки разума стали возвращаться ко мне и я с ужасом смотрел на сквозную дыру в руке. Осколок к тому времени я уже вытащил. Но выбора у меня всё равно не было, оставалось лишь нанести символ в центре, что я, неохотно, сделал.        Сначала ничего не происходило. Я был уже полностью разбит и это меня не очень тревожило. Мой взгляд был прикован к кровавому орнаменту на этой чёрной материи, оплетавшей всё вокруг. Но затем я услышал треск. Это точно был треск фарфора. Моя шея не поворачивалась, будто шестерни заржавели, но в конце концов я, преодолев страх, взглянул на Джесси и самые мерзкие опасения подтвердились. Трескалась она.        Мне оставалось лишь с ужасом наблюдать, как её прекрасное тело из фарфора покрывается трещинами и сколами. А затем... Она разлетелась на множество кусков, не оставив ничего, что могло бы напомнить о ней. Лишь маленькие фарфоровые осколки.        Это была снова неудача, самая масштабная из всех последних, но я смеялся. Смеялся от собственной беспомощности. Не знаю, что произошло бы дальше и куда повлекло бы охватившее меня безумие, но вдруг нарисованная мною печать засияла.        Постепенно, секунду за секундой, оттуда поднималась Джесси, словно из-под земли. Я вскочил на ноги. Через краткий отрезок времени передо мной стояла она, живая она, а не кукла. Лоскуты балахона валялись на земле вокруг осколков, но я не обращал внимания на наготу, я был несказанно рад её возвращению. Затем она открыла глаза. — Джесси, что произошло? Я так рад, что ты снова в порядке, боже... Но что это было? — Я не знаю этот язык, Господин.        Только сейчас я понял, что это была не Джесси. Голос, внешность — всё её, но глаза абсолютно пустые. Это не её характер, не её личность, а язык... Она говорила на том же языке, что говорило то чудовище и я снова понимал его. — Ты... Помнишь меня? — Покорное молчание. Очевидно, что я говорил с незнакомым мне человеком.        Вот уже в третий раз я потерял её и снова я не знал, что делать.