Хорошо

- Не трогай дичь, горилла среднеазиатская, она и так пострадала, - Саныч отпихнул Ефрейтора от тазика, в котором лежала чья-то тушка, - ты свою утреннюю порцию бедер уже сожрал. Огромная псина коротко гавкнула и укоризненно глянула на хозяина. Саныч цокнул: - Наглая ты морда, друже. Другие алабаи, говорят, рыбную мелочь хавают и не морщатся, а тебе филе индюшачьего бедра не подходит? На сухпай хочешь? На корки с водой? Я могу, только сбрехни. Мяса ему... Может, ваше величество желает жареной свининки? По морде Ефрейтора было понятно, что желает он страстно. Собака совсем по-человечьи прикрыла глаза и мечтательно вздохнула в предвкушении. В нос ему уткнулся кукиш. - Фиг, понял? Сначала мы пробу снимем, а потом тебе, если останется. Ефрейтор обиженно заворчал и потрусил в комнату. Саныч резво перехватил его за холку. - Да ладно, надулся как баба на крупу, когда это я тебя обделял, а? Когда это Митька тебе полтарелки не скармливал, а? Когда это мы тебе на равных не наливали, а? Так что – прекратить! Если только этот шлимазл наконец принесет нужное мясо. Где его носит? И телефон отключен. Самому съездить, но он расквохтался "спина, спина, лететь завтра, дома побудь", мать ее за хребет.... – потер ноющую поясницу на которой расплылся огромный фиолетовый синяк. - Кто знал, что та живописная херня на соплях висит. А ну не ржать, ты вообще должен был пятый сон про сучек видеть, а не облизываться на мужиков, занятых серьезным делом. Говоря, он чесал алабая то за ухом, то под горлом, то между больших блестящих глаз. Психа урчала от удовольствия кошаком. Саныч повернулся, едва не снес локтем тазик. - Тьфу, совсем забыл. Что делать с зайкой будем? Спасибо, конечно, Маркелу, уважил, но… Не облизывайся, по-людоедски съесть ушастого я тебе не позволю, это ж не свинья, не баран и не корова. Даже не крокодил. У меня к зайцам, Ефрейтор, привязанность. С детства. Пацаном был, отец притащил из леса зайчонка, серый, мелкий, вроде кролик, а глаза шкодные, прыгал, смешил. Батька говорит: бери, воспитывай. Я и воспитывал, спал с ним. Алабай хрюкнул. - Чего смеешься? Дурак озабоченный, а не собака. Извращенец. Не так спал, а просто спал, понял? Потом мать его, пока в школе был, придушила и потушила. На стол метнула, она у нас суровая была, говорит отца, мне, брату: пища должна быть в желудке, а не носиться по дому. Меня так крючило, так крючило… С тех пор видеть не могу ни кроликов, ни зайцев. Ефрейтор подполз ближе к Санычу, положил голову ему на ноги, стал длинно, мокро вылизывать шершавым языком. - Ты не жалей меня, не жалей, делов-то, лучше давай решать. И где Митька? Дождяра вон залупил, а он без тачки, упрямый осел: ножками, мол, после рейса, хочу пройтись. Вы с ним два кирзача пара, проще удавить, чем переубедить, да привязался… Где шляется, спрашивается? Мобилу надо заряженной держать, а не в жопе ею ковырять и не сувениром таскать. Саныч ругался нарочито бодро, но в кишках уже поерзывала тревога. Глупо, конечно, Митька не ребенок, мало ли где задержался, однако, поздно петь утешительные мантры, когда пацан занял места в квартире и в душе Саныча больше, чем предполагалось вначале. Выкурил сигарету, снова позвонил, выслушав про недоступный абонент, швырнул трубку на стол. Ефрейтор подобрался. - Ладно, проехали пока. Давай Маше отнесем, пусть проглоту Валере сготовит. Ты куда собрался? Нет, друже, оставайся, забыл, как прошлый раз снес у нее тумбочку? Ефрейтор понурился, завздыхал. - Хорошо, хорошо. У кого, интересно, ты перенял привычку жалобить? Но в квартиру из подъезда ни ногой, понял? А то вместо мяса будешь кильку в томате три дня жрать. Подхватив тазик, двинул к соседке. Нравилась она Санычу, умная тетка. Как-то назвал ее Марией Андреевной на «вы», та фыркнула, пообещав оторвать Санычу причинное место, если он – фактурный мужик, ей - молодой красивой шестидесятилетней еще раз «выкнет». Водку с ними за компанию пила на равных, опрокинет, ухнет, занюхает бородинским, огурчиком хрустнет… Мировая тетка. Мужик ейный, супруг Валера, тот рыхлый, вялый, не ходит, а ползает, все у него болит, все ноет. Саныч вначале в полных непонятках был, что Маша в нем нашла, как-то спросил, мол, вы с Валерой как из разных стручков. Она цыкнула, сказав, что есть у них некая важная штука, любовью называется, дорастет – поймет. Саныч дорос… - Маш, зайца хочешь? - В каком смысле? И какого? - Дохлого. - Саныч, я понимаю, ты со всей искренностью, но, прости, некромания не мой формат. - Да ну вас, то Ефрейтор, то ты. Дичь, понимаешь? Есть его нужно. - А, так бы и сказал сразу. Свежий дохлый? - Вчера бегал. - А ты? - Не складывается у меня с ними. - Входное отверстие мало? Или калибр велик? - Маша, Маша, с виду приличная дама, а пошлишь как прапорщик. - Но-но, не оскорбляй, - она передразнила, растягивая «и», - прелииичная. Увы, дорогой, меня в салоны не пустят, выражаюсь некошерно. - Меня тоже... - Ну, давай, приготовлю. Знаешь, как сделаю? На куски понятно, порублю острым ножичком, разотру лаврушку с крупной солью и черным перцем, туда же сухого базилика, пару давленых зубчиков чеснока, две столовые ложки растительного масла, натру не щадя, так, как спину Валерке от ревматизма растираю, чтоб смесь эта расчлененного зайчика до костей пробрала. Саныч заржал: - Кровожадная женщина, что-то мужиков твоих жалко стало. - Каких мужиков? - Сама рассказывала, до Валерки дважды замужем развелась, еще троих выгнала. Они сами сбежали, да? Если, конечно, живы были. Соседка подбоченилась: - Шуточки язвить изволим, товарищ летчик? А впрочем, - крутанула кистью, - к истине близок. Говном все эти мужчинки были. Маша какая? Сильная. Вот всякая немощь и тянулась зацепиться, а я девушка по натуре доверчивая, всякий раз надеялась: вот он тот самый. Оказывались не "он", а "оно". Потом, как присасывались, расквартировывались, труселя в шкаф складывали, сразу вспоминали, что Маша баба, а значит, подчиняться должна. За слабость свою мне же и мстили. Чмошники. - И что? - Спрашиваешь? Я ж говорю, сильная. Гены отборные. Пинком под зад вместе с трусами. Летели аки колобки по желобу. Думала, так и помру в обнимку с котом, но Валерку встретила. - Он другой? - Другой, Саныч, другой. Ничего из себя не изображает, не выдрючивается и близкого не дрючит. - Сильный? - По мне - так да. А что люди думают - насрать. Их мысли - их геморрой. С Валерой иное, сосед, на клеточном уровне, понимаешь? Саныч понимал... Не так давно начал понимать. - Давай дальше про зайца. - Часик в растворе полежит, потом белым вином залью, самым дешевым, тут чем проще - тем лучше, специально держу для тушения. Еще на часик. Пока будет отмокать, морковку узкими палками порежу, сельдерей, не помню, правда, есть ли... можно и без него. Лук полукольцами обжарю, до едва коричневого, до прозрачности. Туда морковь протушиться. В чугунок зайца с жидкостью, овощи - и сорок минут на медленном. Незадолго до конца вылью сметану, да, чуть не забыла, в нее чуток соленых огурцов построгаю соломкой. Поверху несколько ломтиков лимона. И под крышку томиться, пока филе зайчатины от костей не станет отставать. Готово. Саныч сглотнул, Маша рассказывала так вкусно, что аж запах почуял: густой, наваристый, сочный. Только вот ведь - заяц. А мясо? Или курицу? - Маш, рецепт только для ушастых? - Кто сказал? Для копытных-пернатых тоже пойдет и не важно, - соседка хохотнула, - какого пола. - А гарнир? - Картошку отварю, в кипяток пару-тройку разрезанных чесночин и лаврушку, разварится - укропчиком посыплю. Я, Саныч, дурею от картошки с паром. - Ясно. Маша внимательно глянула на Саныча, прищурилась: - Как сам? - Отлично. - А Митька? Маша понимала про них, никто никому ничего не говорил, но Саныч знал – сечет она, и по-барабану соседке баба у Саныча, с Санычем живет, или парень. Болтала с Митькой о высоком, анекдоты травила, на правительство ругалась. Повезло с соседкой. - Прийти сейчас должен. - Там холод страшный, ливень стеной. - Ничего, не растает. Отвечал, а сам переживал, нервничал, часа полтора уже, как должен вернуться, еще и трубка… - Лады, приятного аппетита. - Спасибо. Маша взяла тазик, понюхала, еще раз поблагодарила, а Саныч решил двинуть искать пропажу. Дернул Ефрейтора за ошейник, но тот вырвался, с лающим гиканьем помчался вниз по лестнице. С площадки второго этажа раздался голос Митьки: - Фу, Ефрейтор, фу, я сказал. Хорош лизаться, не прыгай, псина, свалишь. Не суйся, не суйся, дома дам. Гулять, что ли собрались? Лучше не надо, - потоп. Саныч вдохнул-выдохнул, кишки отпустило. Закрыл-открыл глаза, нацепил маску "сердитый дядька готовится выпороть непутевого мальца", двинул вниз. Митька поднимался навстречу, в обеих руках по большому пакету, сзади Ефрейтор тащил в зубах мешок с зеленью. Секунды Санычу хватило, чтоб зафиксировать: пацан конкретно замерз, зубы стучат, нос красный, губы синие. Промок: с отросших волос на плечи каплями стекала вода, тонкая хбшная куртка из светло-серой стала черной, джинсы хоть выжимай, а из кроссовок хлюпает. Митька улыбнулся: - Привет. А я... - внезапно закашлялся – прости. А я все-все принес. Саныч подошел, ткнул губами в его мокрую макушку, начал отбирать пакеты: - Давай, наносился. Дурак недоделанный, машину слабо было взять? Или тачку? А с телефоном что? - Эй, я что, принцесса, сам донесу. На такси уже денег не хватило. Телефон разрядился. - Это понял. А ну отдай. - Саныч вырвал пакеты, - Ты еще рано, я к ночи ждал. Митька растер затекшие пальцы. - Искал долго, это все мясо, смотрю - такое, потом смотрю - не такое, ну и выбирал. Зато нашел. - Чучело ты гороховое, пойдем греться быстрее. - Ой, - Митька обернулся, потрепал Ефрейтора по шее, - вы меня в подъезде встречали? - Совпало. Зайца Маше относили. - Маше это хорошо... - Митька снова стал кашлять, лоб покрылся каплями, то ли испарина, то ли с волос натекло. Саныч занервничал, подтолкнул. - Бегом в хату. Ефрейтор, живо! В коридоре Митька прислонился спиной к стене, обмяк. Саныч отнес еду на кухню, бросил у ножки стола, пригрозил алабаю: - Тронешь, - знаешь, чем рискуешь. Ефрейтор кивнул. Вернулся назад. Митька так и не разделся, стоял, обхватив себя руками за плечи, зубы выстукивали лезгинку. Мелким он показался Санычу, трогательным, заботы требующим.Своим. Нет, не так. Свой. Осторожно стянул с него куртку, бросил, рубашка под ней липла к Митькиной коже. Горячей коже, очень горячей. Саныч про себя ругнулся, вслух пробурчал: - Мозги у тебя щенячьи.... Митька состроил гримасу: - Пройдет. - Продет-то пройдет, но мне завтра во Владик и обратно лететь, сутки, а ну окочуришься? Куда труп твой девать? Митька пощекотал ему щеку губами: - Оживишь. Губы были тоже горячие. Очень горячие. И сухие. - Ага, только за мертвой-живой водой в тридевятое сгоняю. И заменить некому, у Пронина жена рожает, Славкин съебался в деревню. Митька прижался: - Сам отлежусь. - Сам он, ага. Ладно, Машу попрошу. - Не надо, Саныч, ну что я, маленький, еще молоко с медом принеси. - Молоко с медом пусть... зайцы пьют, тебе водку с перцем залью. Митька засмеялся: - Нажрусь и буду к тебе грязно приставать. - Как проспишься. Зачем ты мне, заразный, нужен. - Саныч, неужели уснешь без колыбельного отсоса? - Запросто. Вдруг хуй обсморкаешь? - Подумаешь. Сопли по конс.. консист... - Митька никак не мог выговорить, - черт, слово длинное, горло дерет. - Запомни, - Саныч погладил его по спине, - сделаем тестом на трезвость. Митька вздохнул, прижался крепче. - Я те... - Тсс. Время портки скидывать. Присел на корточки, расстегнул ему болты на джинсах, осторожно потянул. Трусы поползли вниз вместе со штанами. - А говорил - не хочешь. - Не хочу. - Врешь. Не удержался, погладил Митьку между ног, под ладонью дрогнуло, заворочалось, увеличилось. Саныч присвистнул: - Вот молодежь пошла, температура - не температура, главное ебаться. - С кем поведешься... - Тсс, сказал. Подними ногу, ага, так, вторую. Снял кроссовки, носки, откинул джинсы, глянул снизу вверх на Митьку, зрелище - зашибись, любое порно меркнет: голые ноги, острые коленки, вставший хуй, едва прикрытый полами рубашки, жар, запах… Нельзя. Сгреб пацана в охапку, оттащил в комнату, свалил на диван, сунул градусник, приказал Ефрейтору сторожить, рванул на кухню, намешал полстакана водки с черным перцем, достал чистое белье, пересадил Митьку в кресло, перестелил постель, подумав, кинул еще один плед, вытащил из комода трусы и футболку, большое полотенце, вытащил термометр, отметил: почти 39, отрегулировал душ. Митька, напоенный спиртным в лечебных целях, под теплыми струями окончательно поплыл, на ногах не стоял, норовя завалиться на стенку. Саныч, придерживая его одной рукой, другой быстро разделся, залез тоже, прислонил пацана лопатками к груди, намылил, смыл. Странное состояние у него рисовалось. Как кино. Хотелось... плакать. И не от тревоги, она вроде как на второй план отошла, а от непонятного: будто белое полыхнуло по глазам, теплое, хорошее, но яркое такое, что слепило, смотреть не больно, а глаза слезятся. Машу вспомнил... Чуть сам себе в солнечное не врезал: сопли, Саныч? Сантименты? Нюни? Вместо того, чтобы парня лечить – дешевку мелодраматическую развел. Но чувство не проходило... Оно было само по себе, вне мозга. Вне самоконтроля. И Саныч расслабился... Слезы сдержал. Установка отца: «Саша, мужики не плачут, они, если потянет, - лупят, пьют, сопротивляются, ебатся, защищают, ржут и целуют" - одна из жизненных заповедей, но нутро дрожало, дрожало. Хорошо. Было - хорошо. Настольная лампа тускло освещала ночную комнату. Митька сопел, свернувшись клубком, температура спала, дышал с присвистом, но было ясно - ему легче. Ефрейтор дрых на полу, заняв тушей полкомнаты. Саныч сидел в постели рядом с Митькой, трогал ступней его ногу, тихо гладил по волосам, скуле, смотрел. Охранял. Было - правильно. Хорошо. Спокойно. Как надо. Права Маша, права...