Носатый

*******

- Григорий Аркадьевич, к вам посетитель. - Я никого не жду. - Передать, что вы отдыхаете? - Кто спрашивает, Олечка? - Молодой человек. - Представился? - Нет. Сказал только, что давно вас не видел. - Пожалуйста, передайте ему, всех, кого давно не видел, успел позабыть. - Так и сказать? - Так и скажите. Спасибо. Медсестра поправила ему подушку и вышла из палаты, неслышно прикрыв за собой дверь. Легкая волна воздуха из коридора шевельнула тонкую занавеску на окне, отдернув которую, можно увидеть аккуратно подстриженную лужайку перед реабилитационным центром, вычурные металлические фонари, деревянные скамейки, разросшиеся кусты шиповника по кромке ограды. Еще два месяца назад Григорий Аркадьевич мог вставать на ноги, спускаться вниз, пусть на лифте, с трудом, но спускаться, без передышки делать десять шагов до скамейки, зная наверняка, что завтра сделает уже пятнадцать, послезавтра – двадцать, через четыре недели – рискнет побежать. И добежит. Два месяца назад ему было сорок. Сорок лет. Сейчас - сто. Сто лет. Единичка и два нуля. Второй инсульт перерубил ранее восстановленное, левая рука вновь плетью, левая нога вареной макарониной, шея медленная. В штанах - штиль, в душе – ночь, а сердце – мерзлота. В жизни – двадцать четыре часа. День начинается – Григорий Аркадьевич оживает, день заканчивается – умирает. Ни планов, ни мыслей, ни желаний. Желе. Вата. Вата. Желе. Стекловата. Кисель. Вакуум. Слизь. Стерильная больничная палата – стерильная больничная жизнь. Желтые никотиновые пятна на пальцах отмылись, пропали, будто никогда и не курил, не пил, не трахался. Не было. Нет. Не будет. Зато научился подолгу следить взглядом за летающей по палате мухой, по шагам в коридоре определять идущего. Выучился спать на спине и хавать жидкую овсянку. Не человек - субстанция. Растение. Палка-палка, огурчик. Половина человечка. Был дух, да вышел весь. Чтобы сопротивляться, нужен стимул. Два месяца назад - был. А потом не стало. По-банальному, по-мелодраматичному сломался Григорий Аркадьевич. Спекся. Развалился. Второй инсульт – не первый. С ним в гости к пацану не зайдешь. Воевать с собой заново, с чистого листа? Рвался. Но слаб оказался. Зажмуриваясь до кровавых пятен под веками, твердил мантрой «Желанье – это множество возможностей, а нежеланье – множество причин». Сдвинуть себя, выстебать пытался: может, ты, Огницкий, попросту не хочешь. Прикрываешься, а на самом деле в кайф быть соплей. Ответственности меньше. Но ничего не помогало. Ни мантра, ни стеб, ни самовнушение. Бревно оно и есть бревно. Второй инсульт выбил почву. После первого гнал любые сомнения, потому что знал, - сможет. Обязательно. Встанет. Без вариантов. Тогда боролся агрессивно, жадно, сильно: тренировался, ругался на персонал, инструкторов, требуя увеличения нагрузок, ходил часами, вначале волочась, потом лучше, лучше… Крутил руку, ногу. До изнеможения работал с логопедом. Слава высшим мирам, второй удар не затронул речь, осталась членораздельной, хоть и замедленной, короткими фразами. После первого приказывал себе тоном «упал-отжался»: "Огницкий, по жизни харкней будешь, если сдашься. Огницкий, ты обязан вернуться. К другу Степе. К сестре Маше. К сослуживцу Олегу. К знакомой детства Нюше. К коту Блямбе. К черепаху Бумсу. К дивану в полоску. К опасной бритве, оставшейся от деда. К засыхающей узамбарской фиалке. К планам о ралли. К заныканной от самого себя бутылке абсента. К другу Мише. К той яблоне по пути на дачу, которая начинает цвести раньше остальных. К дырявому серому зайцу, купленному уже умершей бабушкой. К пятну от кофе на светлом ковролине. К ворчливой, но доброй соседке Кларе Моисеевне. К обожаемой острой пицце". К нему. Повернуться. К этому. Не тылом, а фейсом. К носатому пацану, приставшему как банный лист, отшивай-не отшивай, он лезет и лезет. К нему надо. А то плохо вышло. Хреново. Накатить полстакана для храбрости, чтобы язык пополз, иначе не признается, а надо будет, очень надо будет сказать носатому именно так: «Эх, Костя-Константин, достал своей прилипчивостью, никуда от тебя не деться. Выходит, и за меня решил? Ладно, может, ты прав, пришло время рискнуть, не вечно ж клеймо носить. Я не ядро чугунное, чтоб совсем не реагировать. Нравишься. Да, что слышал. По-серьезному. Давай попробуем. Без гарантий. Только попробуем. Оставайся, что уж». Потом, прижав его к себе, чувствуя, как штормит в голове то ли от спиртного, то ли от близости, продолжить: «Костик, прости, договорились? Клеймить себя не буду, но зря тебя столько гонял, высмеивал. Пойми, друг, пойми. Так вышло. Не тебя, а от себя удирал». Массируя конечности, голову, тысячу раз репетировал речь. Торопился. Силы бушевали. Были. Были. Да сплыли. Между первой и второй перерывчик небольшой. Если рюмку - легко, а вот между первым вторым инсультами - пропасть, начало есть, край пропал. Первый – вера: все сможешь, ведь силу силы воли никто не отменял. Чешешь напролом. Второй… второй разрушает наработанное. А все уже израсходовано, резервы насухо выскоблены, подпитки нет. Можно приманивать, призывать эту самую силу, которая воли, - бесполезно. Что б пришла, требуется вырастить зародыш. Григорий Аркадьевич не мог. Засуха. Пялился ночами в потолок с серо-черными тенями и представлял, как рассказывает Костику то самое, годами не дающее расслабиться. Сто пять шагов, сто шесть шагов, сто семь, сто восемь, сто девять… «Костик, когда ты заглянул в кабинет первый раз, был обычным новым рекламщиком. Когда заглянул второй раз – уже не обычным, я дернулся на тебя, носатый, сам не знаю почему, но изо всех сил старался не показать, не намекнуть… Хочешь знать причину?» И вывалит ему про Юрку. Густоголосого, густоволосого, густо сбитого Юрку, с кем была любовь – не любовь, слово сути не отражает. Но чувства мощные, распирающие Григория Аркадьевича, Гришку по-тогдашнему. Круглосуточный восторг. Американские горки. Непроходящий хмель. Расскажет Костику, как метался с самоопределением: гей-не гей, а если и гей, то хуй с ним, главное, не пидорас, не мудила ссученный, а что для Юрки готов подвигами жонглировать и серенады сочинять – прекрасно. Гомо, значит, гомо. Но слова словами, а мозги мозгами. Какое-то время стыдился, суетился, сомневался, однако Юрка перевесил. Сказал Григорию Аркадьевичу: «или ты как я, или я без тебя». Гришка ради него с семьей порвал, сестра только поняла, но вскоре в Штаты укатила. Родители, выслушав, припечатали, мать плакала, у отца голос дрожал, но выразились конкретно: «Распущенный ты сын, не позорь нас, не хотим знать, мы нормальная семья, бог с тобой, Гриша, грех твой стыдный, Гриша. Станешь порядочным, избавишься от дурного пристрастия - возвращайся. По-иному не напоминай о себе. Любим мы тебя, Гриша, но не такого сына воспитывали, растили, не исправишься - дорогу сюда забудь». Старой закваски мать с отцом, произнеся – уже не передумали. Пятнадцать лет прошло, а все одно – ноет. Вроде как сорокалетнему мужику родительский дом - вторичен, но вот с каким сердцем и под какие слова из него уходил, - навсегда запомнил. Ноет. Расковыривая прошлое, выложит Костику все-все: как носился с Юркой, прощал, создавал условия, искал, находил, утешал, пылинки сдувал, тот вроде морщился, мол, я не баба, а радовался, нравилось обожание. Как крутило от счастья… Крутило. И закрутило в омут. В топь. Ему б чуть раньше притормозить, оглядеться, прислушаться к тревожным звоночкам, нет-нет, да беспокоили они: Юрик изменился, надменнее стал, капризнее. Только трудно сохранять трезвую голову, когда шумит в ней постоянно от избытка, мать их за ногу, эмоций. Несло Гришку. Несло. Повинится Костику, обязательно повинится. Из-за того ведь игнорировал, что с Юркой едва на молекулы не развалился. Это в омуте-то. Обычно просто тонут, водоворот, то-се, а Григорий Аркадьевич - и в воронке, и вдребезги. Изощренная пытка. Годы прошли, а не забывается. Юрка-то не примитивно поменял его на сынка раш-нуворош, не только переступил, а высказался, глядя сверху вниз и манерно растягивая гласные, копируя речь нового дружка, мол, ты, Гришка, забойно засаживаешь- ухаживаешь, но, он, Юрик, эконом-класс перерос, новая цель поманила – бизнесом летать. Посему другой партнер ему полезнее, пусть узок хуем, зато широк портмоне. Не жаден. Голоден. Внушаем. Цинизмом от Юрки воняло, снобизмом быдлячим, Гришку мутило, тошнило, стыд за Юрика, за себя доверчивого, глотку забивал. И вот с ним, вот его, он, Гриша Огницкий – несколько лет… О нем мечтал, его охранял, оберегал. Шалел. Грудь давило катком, хрипело там, клокотало, рев, мат вперемешку, сердце то колотилось бешеной дробью, то останавливалось. Наверное голыми ступнями по цыганским иглам легче было бы… Хотел едко, хлестко ответить, - не выходило, разевал рыбой рот – закрывал, глотал, глотал длинную слюну. Давился, шатался. На кухню выскочил, прижег запястье зажигалкой. Не помогло. Юрка следом втек, глянул, прищурившись, как Гришка корячится, закурил картинно. Выпустив колечки, посоветовал не психовать: никто никому ничего не должен, не обещал, все проходит. Разные они. У двери обернулся: «Ты, Григорий дорогой, приземленный, работяга-муравей, полета в тебе, Гришенька, нет, амбиций нет, карабкаться вверх нужно, а для этого все средства хорошо. Век короток, тереться годами об один член не комильфо. Красота бытия в разнообразии вариантов, а эротика жизни – в смене декораций. Много дал, но скучно с тобой стало, неинтересно, бесперспективно. Пока». И свалил. Чувствовал Григорий Аркадьевич,– поймет его пацан. Именно он и именно сейчас. Поймет, если вывалить не щадя себя, не затыкая, не пугаясь. Ведь нужно. Хоть раз. А Костик… Он поймет. Правильно. Вот странно, кроме единственной пьяной ночи ничего не было, правда, гуляли до утра по морозу, но не считать это связкой. Больше ничего. Остальное время Григорий Аркадьевич Костика гнал. После ухода Юрика Гришка запил. Надолго. Бросил. И стал пыхтеть. Медленно. Трудиться. Дни, недели, годы, годы. Стену вокруг себя выстроил в три кирпича толщиной, без лазов и бойниц. Глухую. Выглянет, потопает – погуляет чуток за ней, и снова под засов. Никому не верить. Никого не трогать. Никому себя трогать не позволять. Хватит. Одного раза более, чем достаточно, вторичный повтор драматического эксперимента в виде… как там, - «исторического фарса», - Огницкий категорически не желал. Пареньки безымянные мелькали птичками. Не задерживались. Саднело долго, затягивалось плохо. Расковыривалось еще тем, что Юрик в гламурно-светской прессе мелькал, пропихнули его в некие советники по некой культуре и раздавал он красивые интервью о высокой нравственности, семейных ценностях, духовности. Через пару лет возле него выросла блондиночка-жена, еще через два на груди бывшего, там, где родинка над соском, появился значок партии, самопровозгласившей себя рупором праведности. Пахал. С Машкой лишь общался. Но она далеко была. Друзья, двое, присутствовали, но не до нутра друзья, с ними хорошо пилось, пелось, охотилось, трынделось безбоязненно о социуме, но пустоту Семен с Мишкой не заполняли. Иногда Григорий Аркадьевич раздумывал, может, завести зверька домашнего, хоум-гейчика, чтоб ждал, в глаза смотрел, был тем Гришкой, а Григорий Аркадьевич будет тем Юркой. Думалось и отвергалось: суррогат, подделка. Зачем мальчик… Не то. Проще оставаться одному. Никаких связей, чувств, омутов. И вдруг инсульт бабахнул. В тридцать девять. Внезапно. Проснулся от того, что постель мокрая, мысли в голове вялые. Вначале показалось, будто кончил во сне, как молодняк. Потом понял, - обоссался. Вся левая сторона что деревяшка. Отрубленная. Нет ее. Как факт. Язык во рту не помещается, мычит. Ломанулся правым боком с койки – свалился, сознание потерял. Долго ли лежал, не помнил. Но к трубке как-как дотянулся, еле-еле, в «Скорую» адрес, замыкаясь на каждой букве, проблеял, и что он один, поэтому дверь ломать. Пока приехали, пока слесаря нашли, замок вскрыли, - пару часов прошло. Подняли Григория Аркадьевича, он правой кистью ткнул в стол, промычал врачихе, чтоб взяла бабло там и устроила. Ни слова членораздельно, а она поняла. Сгрузили на носилки, поволокли, деньги – штука важная, палатку отдельную обеспечили, лечение быстрое-качественное. Машка будто почувствовала, вечером позвонила. Врач объяснил ей что почем, сестра, умница, спасительница, семью-детей бросила, прилетела. И все точно сделала. Усекла, что братец Гриша никого не хочет видеть, слышать, знать. С работы за него уволилась, друзьям позвонила «Гриша отбыл черти куда черти на сколько». Квартиру закрыла, кота с черепахой соседке отдала, сиделкой потрудилась. За просто так, по-сестрински. Он сипел ей про носатого Костика. Машка кивала. Правильно в детстве Гришка за нее всех дубасил. Встретила сестрица пацана у дома, попросила от имени Огницкого забыть дорожку. Но вечером попеняла братику: свинья он, Григорий Аркадьевич, потому как мальчик Костик сказал, что найдет Григория Аркадьевича. И вообще, подчеркнул носатый, влечение у него к Огницкому. Сильное. Поэтому будет рыть. Но, тем не менее, до сегодня не появлялся. Нажал кнопку вызова, Олечка впорхнула, свежая, румяная, красивая. - Вы что-то хотели? - Ушел гость? - Сидит. Сказал, до закрытия останется, а завтра снова придет. - Ну, пусть сидит. Спасибо. - Григорий Аркадьевич, а может… - Не может. - Вы знаете, кто это? - Носатый? - Значит, знаете. - Олечка, ни под каким предлогом не пускать. Пригласите ко мне Бориса, он на охране? - Да. - Попросите. Борис вломился тяжелым неповоротливым медведем. - Добрый день, Григорий Аркадьевич. Как себя чувствуете? - Привет. Жив. Борис, выведете, пожалуйста, моего посетителя, и в черный список его. Ясно? - Так точно. - Спасибо. Дверь закрылась, шлюз дум открылся. Снова затопило. От себя самого блевать тянуло, но ведь верное решение принял. Верное. Пусть лучше гадом, чем Костик, - нашел-таки, стервец, - увидит бравого босса пижамно-неподвижной, импотентно-рыхлой развалюхой. Нет и нет. Аривидерчи, пацан. Странно все-таки. До второго, два месяца назад, не тушевался, был готов выйти – и поменять жизнь, извиниться, позвать, быть рядом, признаться, разоткровенничаться, объяснить. Значит, растопил парнишка Григория Аркадьевича, затеплил. А как повторилось, - обрубило. Хотя, что тут странного, все предельно ясно: зачем молодому подвижному секс-юнцу треснувшее бревно. Слюни вытирать? Ручку-ножку разрабатывать? Стыдно. Сдохнет Огницкий, а до такого унижения, самоунижения не опустится. Одиночество – спасение гордости. Чтоб без сочувствия «бедный Гришенька», чтоб не видеть сожаления в глазах окружающих, усталости. Нет уж: сам, сам, сам. Машка – она Машка, но и ей запретил снова приезжать. Пока есть деньги, в реабилитационном центре можно пожить. А дальше – нахуй вообще жить. Но под ночь, когда отделение затихало, легкое одеяло свинцом наливалось. Тихо подвывал Григорий Аркадьевич, грыз угол подушки, хохорись – не хохорись, а аж выворачивало от желания почувствовать как берет его за руку тот, кому небезразличен, успокаивает, гладит по больной ноге, наклоняется, шепчет в волосы «все будет хорошо, все будет хорошо, ты справишься». И это не Машка, нет. Не Машка. Второй инсульт из-за Юрки случился. Григорий на поправку шел, понемногу тело крутиться стало, почти без скрипа. А тут, - бац каменным топором по нежному темечку. Видеоинтервью в сети с Юркой посмотрел, где тот, раскладывая пухлые щеки по пухлым плечам (когда успел разжиреть) внушительно разглагольствовал о главном пороке современного общества: гомосексуализме. Мол, они, не только приблуды сатаны, оскверняющие святое православие своим присутствием на этой земле, но и коварные соблазнители неокрепших подростковых душ. Мировая цель мировых геев, российских в том числе, - растлить молодежь извращенными соблазнами. Потрясая пухлым кулачком, которым когда-то ловко дрочил Григорию Аркадьевичу, Юрик кричал: голубые – уроды и отбросы, недобитые правильной 121 статьей, отечественная культура, основанная на соблюдении традиций и почитающая чистейшие семейные ценности, стонет от гомосексуального разврата. Поэтому всех, кто спит не с тем, с кем приписывает государство и церковь, нужно собрать в резервации. Юрка закатывал глаза, сокрушался: таких, как он и все остальные порядочные, высокодуховные, правильные люди, до глубины души оскорбляет наглые заявления «этих голубков» о нарушении их прав. Посему Юрка с соратниками создают движение «антигей», призванное вычислять гомосексуалов, их сторонников, составлять черные списки, осуждать народным судом, развешивать их фотографии - имена на позорных столбах, конфисковать имущество в пользу благонадежный семей. И прочее, и далее, и тому подобное. Григорий Аркадьевич не идиот, понятно было, Юрку выпустили юродствующим фриком со специально подобранными выражениями, придающими его высказываниям некую абсурдность. Но толпа-то примет как бумажку к действию… Григорий Аркадьевич давно бявлялся жителем страны и прекрасно знал: ни один околополитический спич-эпатажник не станет толкать подобных речей без санкций вышестоящих-смотрящих руководителей, без сценария. Значит, нужно выпустить Юрика именно сейчас. Меткой. Предупреждением. Замаскировать за криками и нелепыми фразами суть посыла. Юрка, ясен перец, обосрался от страха и лает как скажут, - для особых отделов, думается, не секрет его сексуальные пристрастия. Слушал-слушал бывшего, вспоминая его в постели, как целовался гомофоб смачно взасос, как с таком же страстью читал стихи Кузмина. И – шарахнуло Григория Аркадьевича по новой. Жизнь стала - двадцать четыре часа. Без желания бороться. За что? - Григорий Аркадьевич, выпроводил. - Спасибо, Борис. Помоги мне перебраться в кресло. - Да, конечно. Один – приподняться. Два – еще раз приподняться. Три – снова приподняться. Четыре - опереться на правую сторону. Пять – подвиснуть в руках Бориса. Шесть, семь, восемь – в кресле. - Спасибо. Дальше сам. Подъехал к окну. Отодвинул штору. Газон. Фонари. Скамейки. Смеркается. Шиповник. Дорожка. На ней прыгает смешной человечек. Носатый. И корчит рожи Григорию Аркадьевичу. Вот зараза-то. Скатал ладони, поднес к глазам биноклем. Засмеялся. Показал язык. Сделал рожки. Послал воздушный поцелуй. Еще. И еще. Сложил руки в умоляющем жесте «ну пусти». Нарисовал сердце. Чмокнул воздух. Дуралей. Пацан. Григорий Аркадьевич покачал головой «не пущу, не проси». Костик сгорбился и… пошел к воротам. Уходит. Уходит. Григорий Аркадьевич заорал так, что стекло зазвенело: -Олечка! Медсестричка ворвалась перепуганная, взъерошенная. - Что, что случилось? - Срочно, срочно верни… - Кого? - Его. - Кого? От волнения заикаться стал, буквы глотать, терять. - Григорий Аркадьевич, успокойтесь. Сейчас укольчик… - К черту. Верните срочно. - До кого? – Гостя. Моего. - Вы же говорили… - Забудьте. Мозги не работают. - У вас почти нет очагов… - Есть, есть. Пожалуйста. - Ага. Упорхнула. Подъехал к окну. Посмотрел. Борис скачками догнал. Что-то сказал. Костик развернулся и побежал назад Надо принять самое важное решение: остаться сидеть в кресле, где почти не видно его покореженности или перебраться в кровать с табличкой «Огницкий – инсультная квашня». С порога правду в лоб - или с оттяжкой? Пока думал, пацан влетел в палату. Затормозил. Подобрался. Рванулся вперед – как с горы сиганул. Стушевался. Григорий Аркадьевич молчал. Костик потер лоб, переступил с ноги на ногу. - Здрасьте… А… - метнулся взглядом по палате, - у вас… - посмотрел в упор на Григория Аркадьевича, - хорошая пижама. Идет. Ой… - покраснел, втянул со свистом воздух, - простите, чушь сморозил. - Почему чушь? Мне тоже нравится. Привет. Апельсины принес? - Апельсины? - Костик зачем-то порылся в карманах. – Нет. Надо? Могу сбегать. - Расслабься. Пошутил. Ты мне начистоту и без черемухи: зачем? Что ты хочешь, Костик? Почему… Говорил Григорий Аркадьевич и понимал, - не те слова, не тот тон. Он же в мыслях с пацаном по-другому болтал: раскованно, смело, открыто. Чего ж сейчас опять прокурорским? Желудок-то скрутило, когда тот уходить стал. Пацан начал отвечать, но он перебил: - Давай сначала. Извини. Просто хочу знать, - зачем? Костик пожал плечами: - Понимаете, я не выбирал. Как собака, понимаете? Я на вас нюхом вышел, и будто так и надо было. Не знаю, почему. Может, я больной. Или дурной. Или чокнутый. Но вот так. Я вас чую, Григорий Аркадьевич, понимаете? А теперь выгоняйте, только все равно вернусь. – Костик смешно сдвинул брови, сжал ладони в кулаки. – Все равно. Все сейчас скажу, давно уже хотел. Не буду молчать, пока вас искал, поклялся, - как увижу, выскажусь. Слушайте. Я дружбы хочу. Не только секса. Дружбы. Устал быть один. Вас, что ли, искал, простите за высокопарность. И вот... Вот. Ну что, уходить? Григорий Аркадьевич слушал, а в башке билось одно, одно, одно: «Ебическая сила, не хватает только доброй феи со свечечным звездопадом, но как же хорошо, как же, черт возьми, хорошо». Верить – не верить. Верить – не верить. Слишком правильно – и неправильно. Слишком те слова, чтобы быть правдой. Все слишком… Так не бывает. Последнее, не заметив, произнес вслух. Костик вскинулся: - Бывает. Я знаю. Бывает. Отпустите себя. Хотите, обижайтесь, но пока не выговорюсь, не уйду. Вот. Поэтому-то многие люди, которые должны в этом мире встретиться, не встречаются. Потому что не верят в подобное. Скептически отбиваются - «не бывает». А что, нормы какие-то есть на реалистичность? Лекала, да? Правила, да? Шаг вправо – сказка, шаг влево – недостаточно обоснованно, а вот то, что по дорожке, то соответствует. Глупости. Глупо. Сами себя загоняем в силки. В рамки. Да все возможно, Григорий Аркадьевич. Все. Честное слово. Скажите, идиот-идеалист Костик, чудик, верящий в крылатых коней. Романтик недоделанный. Только при чем тут романтика. Прагматизм и реализм, ясно. Знаете в чем? В том, что мы с вами – настоящие. Я – тут, вы – тут. Мы не фантазия, не иллюзия, не герои кино, не персонажи сказок. Мы – реальны. Все, что и как с нами происходит, - реально. И это тоже. Понимаете? Надо только поверить. Костик раскраснелся, говорил громче, громче, заглянула Олечка, Григорий Аркадьевич махнул ей рукой, чтоб исчезла. Любовался на пацана. Необычное состояние. Будто с каждым словом Костика башня по кирпичику разваливалась. И дышать легче становилось. Лекарство. Живая вода. Может, пытался начинать верить? - Мне уходить? - Нет. Или сюда. Сядь. - Вы… я ведь вам правду… - Ты. Называй на ты. - По имени? - Хоть валенком. - Гришей можно? - Да. Костик присел на стал, покачался, - захохотал: - Вы... тьфу, ты мне все печень выклевал, похлеще Прометеевого орла. Чтоб тебя трахнуло как следует за подобные фокусы с исчезновением. - Трахнуло? - Ну да. Отличный многовариативный глагол, несущий в себе ряд смыслов. Но если брать тот, про который я и ты подумали, то должен сказать по-другому «меня»… - Стоп. Не жужжи. Господи, как спокойно было, нет, нарисовался, мало я тебя гнал, мало? - Мало. Ох, мало. - Ладно. Приехали. Давай без политесов. Мне от тебя ничего не нужно. - Врете. Нужно. Врешь. - Нет. - Врешь. Себя не обманешь, так в книжках написано. Я хороший. Наверное. Иногда. Ну что ты смеешься? - Развеселил. - Вот, уже принес положительные эмоции. - Костик, ты когда-нибудь молчишь? – Да. Часто. Еще умею молча разговаривать. Но сейчас боюсь, поэтому и болтаю. - Чего боишься? - Что опять скажешь… - Нет. Я тебя услышал. - Поверил? - Пока не знаю. Но услышал. Расслышал. каждое слово. - Значит? Не уходить? Нет? - Пока нет. Долгое «пока». А там как пойдет. - Типа притирка? - Узнавание, лучше будет. - Ага. - Поэтому отомри и говори поменьше. Хорошо? - Хорошо. - Теперь к делу. Думай, прежде чем ответить. Я меня был инсульт. Два инсульта. Плохо работает левая нога, рука, шея, вон видишь. Я в плохой кондиции. И еще… - Можно отвечать? Меня все устраивает, не пугай. - Не повод для шуток, знаешь ли. Тебе кажется, что это… - Да не умею я креститься, атеист. Понял, понял. - Уверен? Легко все у тебя, друг. - Самое легкое - усложнять, а вот упрощать тяжелое – сложнее. - Философ, блин. - А ты не ищи черную кошку в темной комнате… - Мальчишка, свистнул-полетел. Может, не связываться с тобой. Костик подобрался: - Прости. Задел несерьезностью, да? На самом деле, Гриша, разрядить хочу… неумело, да? Бестактно? - Все нормально. Отвык от общения. Все нормально. Расслабься. - Точно? - Сто пудов. - Хорошо. Гриш, и еще неувязочка, я черствый чурбан, жалеть с причитаниями не умею. - Только попробуй, зарою в линолеум. - Не буду. По-другому помогу. - Не надо помощи. - Хочешь, книжку вслух почитаю. Хочешь? - Хочу. - Какую принести? -Свою любимую. - Хорошо. Завтра же. Затем кино посмотрим, потом наперегонки на тренажере побегаем, а дальше… - Дальше заклею тебе рот пластырем. - Тогда буду показывать пантомиму. И приставать. - Нет. Еще одно. Не только рука, нога, а и… блядь, давай понимай быстро, не заставляй… - Не встает, что ль? Так встанет. Скоро-скоро. Ой, упс. Ого! Гриш, а обманывать младших по возрасту нехорошо, нехорошо. - Мальчик, не заговариваешься? - Смотрю на твои штаны в месте, называемое «между ног», тонкие штаны, ах, какая картина маслом, глаз не отвести. Костик облизнулся. Григорий Аркадьевич уже сам понял. Встало. Резво. Бодро. - Можно я тебя того… - Что? - Нет, нет, не того, что того, а вот это. Костик неуклюже ткнулся губами в рот Григория Аркадьевича, потерся, лизнул. - Так. - Притормози. У меня… - Да все услышал, но ты мужик ого-го, сильный-пресильный, все будет хорошо, Гриш, все будет хорошо. Справишься на раз-два. А я помогу, даже если ты скажешь «вали». Забьем, что через месяц через скакалку будешь прыгать. - А? Какая скакалка? - Обыкновенная. - Хорошо. И последнее. Костик, хочу многое, очень многое тебе рассказать. На ночь останешься? - Спасибо. За доверие. Я ж понимаю, ты… - Тихо. Иди сюда.