Собеседование

      Ты смотришь на меня. Ресницы плавно поднимаются и опускаются, мы будто в замедленной съёмке. Я бы хотел крикнуть: остановись! Посмотри в мои глаза, они - отражение твоих. Но ты уже поднял ружьё, взвёл курок... - Расскажите немного о себе, - открыв глаза, я увидел перед собой не глаза даже - очи. Всё по канону: чёрные, страстные, бездонные, холодные - уголь или нефть? - Всё одно: испачкаться, утонуть, всё чтобы больше не видеть эти пылающие безразличием глаза. О, если у вас возник диссонанс при словосочетании "пылающее безразличие", я завидую вам - счастливые люди, ни разу не тонувшие в скупости чужих чувств. К этому облику, я уверен, одному из тысячи ( нельзя, оставаясь человеком, быть настолько дьявольски красивым, и, следуя дальше по логической цепочке: нельзя, являясь дьяволом, ограничиться лишь одним обличием), не хватает только взведённого курка, ага, потому что чувствовал я себя на собеседовании точно так же, как загнанный олень, разве что ветвистые рога не венчали мои кроваво-красные вихрастые волосы. И в продолжение метафоры об охотнике и добыче: вся моя жизнь в данный момент зависела от воли охотника, то есть работадателя.       А он смотрел на меня, чертюга, оценивающе. Так и хотелось ему в лицо выплюнуть, выблевать, выхаркнуть, лишь бы стереть эту самодовольную ухмылку с его лица: я не кусок мяса, и мы не на базаре! Ага, конечно, размечтался, не на базаре, ну-ну, продолжай себе так думать, Гаара, продолжай, несмотря на то, что в коридоре своей очереди ждут ещё с десяток таких же не-кусков мяса, и то, что он, а именно - владелец прелестных очей напротив, выбирает только одного графического дизайнера из нескольких десятков, конечно же, совершенно не похоже на прогулку по рынку в поисках свежей тушки, не-не-не, избавьте нас от такой пошлости!       Тем временем чертюга, мастерски подбиравший оттенок своей рубашки к оттенку своих брюк и волос, ждёт краткого рассказа о себе. Ну и пускай себе дальше ждёт. Знаем, плавали да тонули мы в этих рассказах о себе: всюду рыболовные снасти, хитрые ловушки, и ладно бы, если бы это была рыбалка, где два непосредственных участника: рыбка-горбушка да рыбак, но нет же: тут ты сам себе, как дурак, расставляешь эти хитроумные орудия самоубийства. Поэтому, не тратясь на пустую болтовню, кладу на стол обширное портфолио и прибавляю такую маленькую пафосно-красивенькую фразку: - Мои работы расскажут обо мне лучше, чем любые слова, - о да, сама краткость. Ему, кажется, нравится такой подход: его ухмылка расплылась ещё шире, и, будто стараясь превратиться в прямопропорцианальную зависимость, в моей ширинке становится всё тесней, ага, хреновы возрастающие графики, говорила мне мама не увлекаться математикой, сейчас бы не сидел и не сравнивал свой стояк, вызванный ухмылкой Саске Учихи, со всей этой математической херней. А мой, надеюсь, босс в это время открыл портфолио и начал рассматривать работы, вау, даже удосужился изобразить заинтересованность. Так внимательно просматривал все рекомендации, грамоты, работы и заслуги, словно это картины в Третьяковке, стоит открыть мне рот - заставит провести экскурсию, поэтому я молчал. Сидел себе и пытался как бы слиться если уж не с серым креслом (вряд ли мои красные пряди когда-нибудь смогли бы затеряться на сером фоне), то хотя бы с мыслями о тригонометрических функциях. Но, к несчастью, ни облака за широким стеклянным окном, ни монотонно тикающие часы не могли отвлечь меня от созерцания Саске Учихи. Я буквально препарировал его взглядом, потому что раздеть его в мыслях я уже успел за первые десять минут нашего собеседования. Он, видимо, почувствовал, как его одежда начала нагреваться под моим прожигающим взглядом, ага, конечно, поди не заметь не моргнувшие ни разу за пять минут изумрудные глаза напротив. Саске как бы небрежно, как бы случайно так неистово сексуально, вопросительно изогнул правую бровь: - Что-то не так? - о, поверь, до этого невинного жеста всё было ещё пока что "так". Но после него находиться вблизи этого дьявола, не имея возможности прикоснуться - стало сущим адом. - Извините, но мне кажется, что я вам не подхожу, приятно было поболтать, до свидания, - вцепившись руками в папку, пытаюсь её выцарапать, чтобы уйти, сбежать, поплакать в туалете, подрочить, а потом, утерев сопли и слёзы, устроиться в мак и никогда больше не думать о прямопропорциональных зависимостях и об этих тёмных глазах, никогда. - Ну что вы, подождите, а мне кажется, что вы нам вполне подходите, - снова эта ухмылка, сбежал бы, да его руки, тонкие и изящные, бледные и манящие легли на мои, и, клянусь, в этот момент они ничем не отличались от наручников. Я попал в плен, и о да, одно его слово - и я готов сдаться, взорваться огнём и фейерверком, присмыкаться у его ног и скулить, только бы быть рядом с ним, только бы он не отпускал меня. И в голове такая очаровательная смесь похоти и страсти, теперь у меня кроваво-красные не только волосы, но и мысли, все они тогда отливали этими дьявольскими оттенками.       И Саске, кажется, тоже это чувствовал, смотрел в мои глаза, не отрывался. Интересно, чем он был занят? Надеюсь, попытками не утонуть, а не разглядыванием своего отражения. А вот я даже и этого делать не пытался, просто отдал себя ледяной пучине, и мне тогда было наплевать на настоящее, а про будущее с прошлым я вообще не помнил. Но вот он встал, прошу заметить, не оторвав своих рук, обошёл стол, и преграда в виде чёрной деревянной столешницы, доселе разделявшая наши миры, исчезла. Вы видели когда-нибудь, как плавно течёт лесной ручеек? Или как шаолиньские монахи плавно делают своё ушу? Именно так, крадясь как хищник к своей добыче, он подошел ко мне, разорвал невидимые цепи, сплетенные из наших рук, и что-то приятное и липкое в моей груди в этот миг исчезло, чтобы перейти кое-куда пониже, когда он начал расстёгивать мою рубашку. Ловко и аккуратно одна пуговица за другой становилась жертвой его безжалостных рук, и я никак не мог и не желал прекратить это насилие. Когда последняя пуговка, соединяющая две части моей рубашки исчезла, Саске немного отстранился. Помните, я говорил, что он разглядывал работы в моём портфолио, словно те были картинами в Третьяковской галерее? Так вот, прости меня бог, как же я ошибался: в том взгляде не было и доли той пристальности, с которой он сейчас рассматривал мой оголённый торс. Как и в нём самом не было и одной сотой тех демонов, что таились теперь в его глазах. За этими мыслями я не заметил, как плавно соскользнула рубашка с его плеч, оголив бледную фарфоровую кожу, как звякнула при растегивании пряжка ремня...       А дальше я откинул голову, подставив незащищенную шею, хочешь - перегрызи мою артерию, ненасытный хищник. Запрокинул голову и закрыл глаза, некоторые люди называют это состояние "пустился во все тяжкие", я же предпочту второй вариант: просто отдался стремительному течению реки. Но зверь оказывается тем ещё мучителем: вместо того, чтобы одним щелчком челюстей лишить меня страданий, сопряженных с наличием собственной головы на плечах, он лишь нежно-страстно покусывал её, словно художник рисует багровые тучи на полотне моей кожи, ласкал руками моё тело: гладит-царапает, гладит-царапает. О, если бы Данте знал о такой пытке, он бы сжёг свою "Божественную комедию" к чертям собачьим.       Но, к счастью, мы с Саске не были ни героями Божественной комедии, ни даже простыми мучениками в аду, и пытки для нас не могли длиться вечно. Закончив ласкать моё тело, превратившееся в поддатливую глину в его руках, мой обольститель плавно перешёл к захвату другой территории: оттянул резинку моих трусов, сначала осторожно, будто чего-то боясь (ха-ха), а затем уже уверено и снял их вовсе. О да, если хоть на секунду подумать, как же я выглядел тогда в его глазах, можно будет уже не просыпаться - настолько невыносима жизнь станет от стыда. Ведь в тот момент моё разгорячённое, оголённое тело и помутневшие от похоти, потемневшие изумрудные глаза с потёкшей черной подводкой под ними выглядели как край всех допустимых и недопустимых степеней разврата. Подхватив моё тельце на руки, он перенес меня на диван, стоящий поодаль (здесь можно сделать краткое отступление: до этого дня все двадцать четыре года своей жизни я искренне удивлялся и не понимал зачем же нужны диваны в офисе, и вот наконец-то до меня дошло их великое предназначение.)       После того, как Саске совершил данную манипуляцию, настала уже его очередь снимать с себя последние элементы одежды: он сделал бы это практически с грацией кошки, если бы ему не помешала спешка, из-за которой к раздеванию прибавилась неуклюжесть слона. Но в тот момент мне было откровененно плевать, в тот момент я просто мечтал о том, чтобы он наконец-то меня трахнул и не тянул резину, как во время нашего собеседования. И, кажется, Учиха услышал мои молитвы: засунул мне пальцы в рот, которые я облизал так, чтобы показаться как минимум самой развязной шлюхой в мире - не меньше. Я облизал, он - растянул. Каждый внёс свой посильный вклад в общее дело, чтобы наконец-то перейти к самому главному. Когда он вошёл в меня, я почувствовал боль сравнимую разве что с муками Иисуса Христа на смертном одре, почувствовал, как посыпались искры из глаз, в этот миг из моего горла вырвался такой отчаянный крик, пропитанный болью и ужасом, что, я думаю, иконы бы замироточили, находись они в офисе Учихи.       Но с каждым толчком боль становилась всё меньше, а вот наслаждение разрасталось цветочным садом где-то в животе, будто там не кишки и печень, а розы, которые цветут, но при этом ранят своими шипами внутри что-то тёплое и живое. И опять, проследив эту взаимосвязь с течением времени, я начал задумываться о прямопропорциональных зависимостях, чертова математика, мать её...       Кончили оба и одновременно, будто закончили представление, оваций только не хватало. И завалившись на меня, вместо того чтобы прошептать типичное и сентиментальное: "люблю", Саске пропыхтел: "вы приняты."