bronze dawn

Стертые converse с разноцветными шнурками, небольшой поцарапанный чемодан, картонный стаканчик с черным чаем без сахара и twenty one pilots в ушах. В легкие проникает воздух бурлящего города — не забытый после разлуки в десяток лет. Небо пестрит оттенками синего, неровные мохнатые облака и тонкая розовая полоска спрятавшегося солнца. Убрать наушники и слушать знакомую родную речь, такую мягкую, уютную после американской — звонкой и развязной. Марк привык постоянно чего-то ждать, искать и чаще всего не находить нужного. Привык не задерживаться долго на одном месте и, попытав судьбу, отправляться дальше. Марк не привязывается, не пускает корни — это слишком сложно. Живет так, чтобы ничего не мешало, не удерживало от спонтанных решений, от глупых поступков. Марк не жалеет, не живет вчера. Корея встречает блудного сына свежим ветром и оглушающей сиреной позднего вечера. Губы в чуть заметной улыбке — скучал. Но и здесь не задержится. Марк ищет. Без конца ищет пристанище для своей души, изнывающей в жажде постоянной перемены. Ищет то, чего всегда так не хватает. Сам не знает, что это. Но почувствует, когда найдет. Тогда все станет на свои места. Тогда капризная душа угомонится, привяжется сильно, навсегда; Марк перестанет скитаться, выбросит стертые converse и больше не будет сидеть на подоконнике по вечерам, провожая самолеты и солнце. Больше не будет один. Когда? || Тихий район подальше от центра, но чтоб круглосуточный рядом. Не ниже пятого этажа, и можно без лифта. Одна комната, маленькая кухня и большое окно с широким подоконником. Это важно. Вдохновение боится громкой музыки и душных клубов. И Марк вместе с ним. Вдохновение — в оранжевых закатах, в рождающихся звездах, в черном чае без сахара. Марк бегает за ним по всему миру, ищет в тишине ночных переулков, в лужах после ливня, в кармане осенней куртки. Поэты нынче не богаты, но получки официанта хватает на старенькую, но чистую квартирку в доме напротив ботанического сада. Уставшая женщина лет сорока молча приняла за две недели вперед и тихо удалилась, оставив Марка в привычном коконе одиночества на широком подоконнике с чашкой черного чая без сахара. Две недели. А потом? Два с половиной дня или еще месяц? Окно настежь — впускает мглу в комнату. Вокруг тихо. Заснуло на время, в ожидании рассвета. Что будет завтра? Что будет потом? || Круглосуточный продуктовый в шаговой доступности — обязательное условие. Приступы острой нехватки заполненного холодильника случаются не реже двух раз в месяц после полуночи. Марк выбирается в ночную пустоту с твердой установкой потратить скудные сбережения на что-то полезное, может быть даже вегетарианское, но всегда возвращается с мясным полуфабрикатом и черным чаем. Уже на четвертом пролете становится ясно, что помимо телефона в карманах ничего нет. И ключей от квартиры. Добежав до своего шестого, Марк недовольно косится на дверь единственного на этаже соседа. Постучать не получилось — дверь приглашающе распахнулась от одного неуверенного прикосновения. - мм..извините? Звонкий высокий голос из глубины: - сюда, проходи! Ядреный запах масляной краски, грейпфрутов и олифы щекочет ноздри. Посреди большой, желтой из-за света лампы комнаты перед деревянным мольбертом стоит юноша в одном черном белье. Пшеничные волосы торчат в разные стороны, худощавое тело кое-где в оранжево-желтых пятнах густыми комками краски. На тазовой косточке тонкое ”don’t care”, потрескавшиеся бледные губы улыбаются, а глаза большие-большие. - у меня дверь захлопнулась, - Марк сбит с толку худыми испачканными кистями рук, длинной загорелой шеей. Почти забыл, зачем заглянул в эту пропитанную масляными красками квартирку. Бронзовый мальчик улыбается и кивает так, словно давно ждал. Почему эта улыбка выбивает дыхание? Почему хочется порезать палец об острую ключицу? Краской надышался. - как тебя зовут? - Марк.. Протягивает свои тонкие руки и зовет ближе. - посмотри, - кивает на холст. Марк подходит, и тепло худого тела окутывает облаком свежего аромата. На холсте желтые колоски пшеничного поля — красиво. Тепло. - хочешь выпить? Марк рассеянно кивнул, огляделся. На полу валяются тюбики с краской, сморщенные, как змеиная кожа, или надутые и пока чистые. В углу неубранная кровать: на мятых простынях листы картона, растрепанные кисти и куски холста. Марк рассматривает портрет красивого мужчины с веснушками на румяных щеках и слышит звон стекла из соседней комнаты. Мальчишка прибегает с бокалами и бутылкой вина в руках. Все еще в одном белье. - это Джэхен. я рисовал его прошлой осенью, когда он писал красивые стихи. Марк заинтересованно поднимает брови — стихи? - а сейчас не пишет? Парень скинул на пол все, что лежало на кровати, и уселся, сложив свои худые загорелые ноги бабочкой. - я не знаю. он встретил Тэена, и они уехали отсюда. все уезжают. Протягивает бокал, задумчиво смотря на портрет. Марк не ценитель вин, но это цепляет язык терпким вкусом ежевики, красной смородины и чего-то еще очень смутного, но знакомого и горького. - pinot noir, - парень рассматривает наклейку на бутылке, — Джэхен привез. из Франции вроде. ты был во Франции? Марк кивает. Там, в зеленых провинциях, он писал про ночи под луной, про нежные слова. Конечно, не знал, что такое любить. Все еще не знает. Мальчишка тоже кивнул зачем-то и залпом осушил бокал. - я люблю рисовать, - ткнул пальцем в мольберт и вдруг вскочил с кровати. Вытянул губы и нахмурился, наматывая на палец прядь из своей золотистой копны. - знаешь, ты можешь пролезть через мое окно по пожарной лестнице. В доме большие окна и широкие подоконники — Марк оказался в своей квартирке быстрее, чем вспомнил, что не узнал имени бронзового мальчика. Он сидел на подоконнике еще долго. А когда персиковый рассвет стал разбавлять черноту неба, в зеленой тетрадке появились новые строчки. Вдохновение живет за соседней дверью? || Когда волосатые темные тучи укрывают сонное солнце. Когда деревья в ботаническом саду под окном тихо переговариваются на языке листьев. Когда пустота не заполняется даже черным чаем без сахара. Когда от одинокой тишины разговариваешь с собственными книжками. Тогда он приходит. Залезает в окно* В огромной желтой футболке, носках с яблоками и серых боксерах — не любит штаны. Загорелый, лохматый, яркий. Принес листок картона и запах грейпфрутов. - я буду тебя рисовать. Марк не двигается - как попросили. Наблюдает за тем, как размашистые движения пачкают запястья черным грифелем. Как длинная футболка щекочет смуглые худые бедра. Как капризные пряди-колоски путаются с темными ресницами. - сними майку. Рассматривать чужое лицо мешает душное смущение. Марк смотрит в пол, в стену, в окно — только не на старательного художника, который ни слова больше не говорит. Он задумчиво рассматривает лист у себя в руках и чешет шею, пачкая ее черными полосками. - я Донхек, - улыбается смущенно. Вдруг прыгает к окну и исчезает на пожарной лестнице. Марк срывается с места, хватает тетрадь и пишет. Про пшеничные лохматые волосы, про худые черно-грифельные запястья, про что-то еще светлое и пахнущее грейпфрутом. || Встретились поздно ночью. Шататься под звездным шатром стало привычкой. Марк забрел в шуршащий ботанический сад. Среди кустов женьшеня и азалии он снова ищет чего-то. Нашел, когда в спокойный аромат магнолии ворвался цитрусовый дым сигареты. Донхек сидит на холодной траве, прислонившись спиной к скамейке, выдыхает в воздух сигаретный туман, закрытыми глазами уставившись в черное небо. Марк опускается рядом и трогает пальцем запекшуюся кровь на разбитых губах. Большие глаза распахиваются — Марк вздрагивает. Отчаяние слепило соленой влагой длинные ресницы в острые стрелки - лучики звезды. Костяшки красивых ладоней - грязно-красные пятна. Когда Марк несет его к себе, Донхек легкий, как цитрусовый дым сигарет. Едва слышно шипит, когда Марк неумело стирает ваткой кровь и грязь. Улыбается разорванными губами, когда Марк приносит черный чай без сахара. Бормочет благодарность, когда чувствует прохладу плотного одеяла и «спокойной ночи» - такое напуганное и неуверенное. Марк садится на подоконник и долго-долго всматривается в шум ботанического сада. || Донхек говорит много. Обо всем. Рассказывает про Джэхена, который читал ему свои стихи и привозил дорогие вина. Жалуется на задержку стипендии. Объясняет разницу между гуашью и масляной пастелью. Про ту ночь ни слова. Медленно заживают разорванные губы. Медленно сходят фиолетовые пятна с ребер. Медленно влюбляется Марк. Потихоньку. Каждый день по капле, по крошке. Сквозь плотные холсты и пшеничную челку. Зеленая тетрадка толстеет новыми строчками. Широкий подоконник и черный чай без сахара теперь пополам. Марк вдохновлен каждой минутой, освещенной теплотой бронзового мальчика. В квартире много чуть смятых рисунков, на ковре кое-где пятна краски. Марк ждет, когда в нем снова заплещется жажда перемены. Но две недели уже позади, и сейчас, пока Донхек хрустит чипсами и разбрасывает вокруг крошки, сложив свои загорелые ноги на чужие колени, Марк чувствует теплую сладость, распирающую ребра изнутри. И хочется всегда сидеть около теплого художника и перебирать руками его пшеничные волосы. || Марк запомнил, что той ночью ветер кружил над городом, заставляя деревья в саду шептать громче. Марк запомнил, что той ночью глаза Донхека блестели светом полной луны. Этот свет окрасил всю комнату в серый. Ночные тени танцевали по стенам, росли и ломались на углах. Донхек долго молчал, будто прислушивался к шепоту листьев. Марк запомнил мелькнувшую вспышку молнии, небо загрохотало, нахмурилось седыми тучами, и следующее мгновение — Марк захлебнулся. Застенчиво-неумело, но взволнованно и пылко. Сумасшедшие тени перепрыгнули на обнаженные тела и сливаются в отрывистом, жгучем ритме. Кожа плавится под прикосновениями горячих губ. Марк жмурится до звездных пятен, когда Донхек с высоким коротким стоном садится сверху, позволяя проникнуть глубоко, полностью. Под нарастающий шум ливня, в свете полной луны они отдаются без остатка серой ночи и друг другу. Сколько строчек появится в зеленой тетради. Сколько холстов покроется масляной краской. Сколько шумных ливней принесут седые тучи. Столько же закатов будут провожать две юные души, сидя на широком подоконнике. Столько же самолетов пролетят над шуршащим ботаническим садом. Может быть, Марк нашел то, что напрасно искал в зеленых провинциях Франции, на жарких побережьях Америки. Может быть, не нужно было уезжать в ветреный Ванкувер десяток лет назад. - уедешь отсюда? Джэхен уехал. все уезжают. Джэхен — просто не тот поэт. Не для бронзового мальчика. - а я останусь.