Изысканный бродит жираф

      Ноябрь. День и ночь сливаются в одну тусклую, лишенную тепла, вечность. Если и можно было теперь увидеть лучик света, так вне города, где огни домов и вилл горели все ярче, по мере того как время приближалось к поздней ночи. Там молодые люди, словно спасаясь от тягучего и вязкого болота серости и скуки, вили свои гнезда и оседали до первых зимних праздников.       Нигде не было так опасно, а потому и так заманчиво, как в доме Гилберта Байльшмидта, где все, начиная от гостей и заканчивая настенными часами в парадной, затягивало и одурманивало. С течением времени человек, действительно, терял себя и погружался в гипнотический сон, не представляя, какое его ждет пробуждение.       Поначалу все просто танцуют, болтают, изредка отпивая из бокалов шампанское. В дальнем углу пристроился бар, полки которого ломились от множества сортов алкоголя, различаемого простыми смертными только этикетками, да цветами бутылок. Тут же одинокие, пока, девушки болтали меж собой, лукаво и немного хищно поглядывая на проходящих мимо парней. Особняк погружался в ночь как будто в полнейшей тишине, но лишь для того, чтобы как после долгой тревожной тишины грянул оглушительный гром…       И ровно в полночь среди гостей что-то грохнуло, зазвенело, посыпалось и запрыгало. Воздух стал закипать от повисшего азарта, адреналина и вседозволенности. И чей-то голос громко крикнул: -Аллилуйя!!!       И загремела музыка, и все пустились в движение.       Покрытые испариной лица как будто засветились, в лампах прибавили свет, а музыканты стали выбивать из своих инструментов дух, и отплясывать насколько это было возможно. Если веселиться, то так, чтобы утром упасть замертво, и плевать на весь мир! После нас хоть потоп! Официанты, покрываясь испариной, несли над головами запотевшие бутылки шампанского, ликера и вели себя почти наравне с гостями, хрипло и зло крича: «Пошел прочь, раззява!» Стуки каблуков и пьяный смех сливались в единый хор, и каждый, даже самый тихий и скромный, словно сорвался с цепи и погрузился в гущу людей. Жив, жив немецкий крысолов-дудочник. Как и когда-то в прошлом он ведет за собой толпу, опутывает их мысли, подчиняет себе. И сейчас он спокойно цедит шампанское и лишь своими трезвыми алыми глазами подсмеивается над всеми, изредка показывая свой хищный оскал. Это его, Гилберта Байльшмидта, парадиз.       Но что для одного рай, то для другого ад.  

***

***        Сердце. Сердце бешено отстукивает в груди, будто стремясь в бой или в танец, но наливает тело и голову тяжестью, лишающей возможности двигаться.       Воздуха. Воздуха совсем не хватает. Быстрыми, рванными и глубокими глотками он поглощает воздух, но даже это не спасало. Воздуха не хватает. Очень.       Сердцебиение и одышка идут вместе, яростно отзываясь во всем теле. Словно понимая, что легче не станет, он начал оглядываться в поисках помощи, но те, кто, казалась, близки, только протяни руку, казались чуть ли не на другом конце зала.       Начинало темнеть в глазах, сначала все теряет свою яркость, а затем покрывается легкой дымкой за которыми следуют темные пятна, что капля за каплей погружают его во мрак. Страшно. Уже осознаешь, что вот-вот задохнешься, но боязно даже на секунду задержать вдох. А потом шум в ушах. Будто падаешь в воду. Вся вселенная сузилась до груди, где билось сердце и работали легкие, всего другого уже не существовало.       - Мальчик, тебе плохо?       -По…те… П…те       -Mon Cher, скажи что-нибудь, где болит?       -Помох…ите…       Девушка приобняла и отцепила его руки портьера, но у того теперь и стоять сил не было. Мог лишь слушать.       -Помогите! Врача!       -Не нужно! Дай его сюда! Я разберусь, все в порядке, не разводи панику!       Его подняли на руки и куда-то понесли. А дальше темнота…  

***

      В небольшом кабинете, куда не доносился шквал музыки и гогота гостей, находились двое: мужчина, двумя руками оперевшийся на темный дубовый стол, на котором уже валялся его пиджак. Белые руки его крепко сжимали край стола, а глаза неотрывно следили за девушкой. Та нервно расхаживала по комнате, сжимая в руках мундштук. - Не смей меня обвинять в черствости; ни тебе, ни кому-либо другому делать это вообще не положено! – чуть ли не рычал Гилберт. -Et ta soeur!* Твой брат остался один. В большом особняке посреди чужих людей и грохнулся в обморок,- девушка глубоко вдохнула, нервно провела рукой по своим волосам и продолжила: - И на вопрос: «что теперь делать?» ты отвечаешь «ничего»! Merdeux!*       Последние слова она прошипела ему в глаза, не скрывая своего раздражения в голосе.       - Франсуаза Бонфуа, и это говоришь мне ты, у которой ответственности с мизинец, – сначала прорычал, но потом, смягчая, насколько возможно тон, продолжил Гилберт. – Я не могу сейчас все бросить. И я понимаю, что брат нуждается в моей поддержке, но я не смогу проводит с ним время, ты и сама знаешь причины. Раз такая умная, может подкинешь пару идей?       - Может оставить у кого-то? Как насчет того австрийца, Феликса или братьев Варгас? – предложила она, стряхивая пепел на лежащую на столе газету.       - Женщина, пользуйся пепельницей! А насчет тех троих: первый счастливый молодожен, и вдобавок свалил на родину, итальяшкам самим нянька нужна, а тому придурку я и собаки своей не доверю.       - Ну, – она подходит ближе к Гилберту и приобнимет его за плечи. – Тогда как насчет Вани Брагинского?       - Этот гад в экспедиции до двадцать второго, я о нем уже думал.       - Сегодня двадцать третье.        - Ммм… Франц, а я кое-что придумал. Людвиг отправляется к Брагинскому!        - Да ты гений – воскликнула девушка, картинно всплеснув руками и лукаво улыбнувшись.        - Конечно, поэтому ты и без ума от меня! Гилберт сел на стол, притянул к себе Бонфуа и продолжил:       - Ну, раз я такой умный, все устроил, уладил, как ты собираешься воздать честь великому мне?       - Ну даже не знаю…

***

       Людвиг уже пришел в себя. Он не понимал, что с ним произошло, впрочем, ему было все равно. Его хандра длилась уже давно, и, видимо, собиралась провести с ним всю зиму, а может и жизнь. Он лишь изредка выходил во «внешний мир», чтобы перикинуться хоть парой слов с Гилбертом. Ему хотелось хоть немного прикоснуться к тому веселью, что всегда была рядом с его братом. Но не получалось, и он возвращался в свою комнату, где его преследовал запах сырости и холод серых мрачных стен. Теперь же… остается только зарастать тоской, пылью, и погружаться в вечное сонное царство.       - Привет, салага! – на этих словах дверь настежь распахнулась и в комнату ворвался Гилберт, за которым шлейфом следовала струя свежего воздуха и (Людвиг мог поклясться, что слышит это) пряный и немного едкий запах сигар.       Размашистыми шагами он пересек комнату, подошел к Людвигу, потрепал по голове и оперелся на стену. - Заставил же ты меня поволноваться, с чего это вдруг ты так расклеился, ты ж не болен? - Нет, - грустно-извинительным тоном ответил ему брат.       - Это пока, еще немного и… Яблоко будешь? – не дожидаясь ответа, Гилберт достал из кармана ножик, яблоко и начал резать то на дольки. – Ну так вот, так продолжаться не может, поэтому я отправляю тебя к одному моему хорошему знакомому.       Людвиг взглянул на него полными тревоги и удивления глазами, тот ничего не замечая протянул ему дольку и продолжил:       - Поживешь у него денька так четыре, пять, неплохо (на этих словах Гилберт хмыкнул, с трудом сдерживая улыбку), очень неплохо проведешь время, да и вообще человек он классный.       - Это обязательно? – тихо спросил Людвиг, теребя в руках кусочек фрукта.       - Людвиг, я тебя не заставляю, я предлагаю тебе развеяться сменить обстановку, ну а решение за тобой и только за тобой. Ну что, ты согласен? Людвиг на минуточку замер, полностью погружаясь в свои мысли. Взвесив все «за и против» он ответил:       - Я согласен.  

***

      - Эх, жизнь хороша и жить хорошо!       Эти слова прозвенели в пустой квартире. Человек, что произнес эти слова, был счастлив. Ему в последнее время невероятно везло: он сумел добраться домой до начала дождя, по пути даже немного поспать удалось. Теперь же, искупавшись и надев чистую одежду, он мечтал о двух вещах: о чае с бутербродами и кровати со свежим хрустящим постельным бельем. Но сначала еда!       Покопавшись немного в рюкзаке, он нашел немного нарезанного хлеба и сыра, он решил добавить к этому чего-то сладкого и достал из своих запасов банку варенья. Так наделав бутербродов и заварив чай, он поставил все на табуретку, а сам улегся на диван. Так, закрыв глаза и пожёвывая, он медленно погружался в дремоту. Хотел было уже лечь спать в кровать, но вставать было так лень, что он оставил все как есть.       За окном барабанил дождь, воздух пропитывался запахом странствий, вещи разбредались по квартире, пока хозяин не видит, и все это происходило в маленькой светлой комнате, из которой уже раздавались посапывания.

***

      - Ладно, запоминай, парень он нормальный (в сторонке пробубнив: если можно считать симбиоз Джека-Потрошителя и блаженного нормальным…) на досуге разрабатывает план по захвату мира и пытается записать себе в друзья, все, что имеет признаки живого. Короче, чтобы он не говорил, с тобой все будет хорошо.       На лестничной площадке у двери квартиры Брагинского Гилберт отдавал последние инструкции Людвигу. Конечно, можно было обойтись и без них, но как тут устоять, когда тот так мило дрожит от испуга, походя на воробушка снежной зимой.       - Ладно, не робей, уже поздно, - на эти словах был нажат звонок в дверь.       Дверь открыл высокий, грузный мужчина со светлыми, лохматыми волосами, носом-картошкой и… нелепым красным свитером. Стоял он прямо, с сощуренными глазами.       - Ваня, сколько лет, сколько зи… - и дверь захлопнулась.        – Хе-хе, все еще обижается, прелестно,- и, повышая голос, Гилберт приготовился вести обратный отчёт - Брагинский, они все еще у меня, если не впустишь, я поделюсь этим со всем городом.       - Пять, четыре, три… - дверь снова открылась, и на пороге вновь предстал Брагинский.       - Что тебе нужно?       - Хе-хе, быстрый какой, а как же напоить, накормить, в баньке попарить? Ладно, впусти для начала.       - Заходите.       Быстро повесив свои вещи в коридоре, они пошли за Брагинским в гостиную. Первое, на что они обратили внимание – запах. Костра, чего-то горького, травяного и пыльного. Все это разнообразие буквально закружилось в носах, защекотало и Людвиг первым не выдержал и чихнул.       - Да, у меня немного не убрано, извини – казалось, Ваня был немного смущен.       В глаза же бросался абсолютный беспорядок: по среди комнаты большой рюкзак с вещами, которые и были источником витавшего аромата, мебель покрывало толстый слой пыли, стены были покрыты какими-то выцветевшими страницами, а в углу стоял большой ящик.       - Пчхи, мда, тут уборка не помешала бы… Жену не пробовал завести? Говорят, помогает.       - Болтливый какой, все еще геморроем страдаешь? Знаешь, мне известен эффективный способ лечения: берешь обрезок трубы, раскаляешь и … - увидев выпученные глаза мальчика, запнулся - … эм, а дальше продолжаем по инструкции.       Гилберт не обращая ни на что внимание, уселся на диване, положив ногу на ногу, взял с тарелки бутерброд и решил перейти к делу:       - Кстати, кто-то не так давно и хорошо мне знакомый жаловался мне на отсутствие друзей.       - А на зажравшихся буржуев тебе еще не жаловались? Тут давеча пришел ко мне один такой.       - Эх, какой ты грубый, а ведь я, добрейший из людей этого грешного мира пришел помочь одинокому человеку.       - Говори проще. Что тебе нужно? – Ваня ни как не мог понять, зачем пришел Гилберт и зачем притащил с собой пацана.       - Хе-хе, Ваня, что ты такой грубый? Я уже сказал: пришел осчастливить одинокого, грустного человека, более не скажу. Дополню только, что жизнь его поменяется кардинально!       - Вон как, - тут в Ване заиграло любопытство, – и что ты планируешь делать?       - Сначала согласись, поверь, ничего страшного не произойдет.       Ваня все взвешивал все «за и против», но дело было уже однозначно решенное.       «И, в конце концов, ну что он может придумать, авось не убьет»       - Ну, согласен.       - «Да ладно! Так сразу, во повезло!» - подумал Гилберт и переспросил:       - Точно?       - Точно, говори уже!       - Так-с, - прихлопнув в ладоши, начал великий комбинатор – дело в том, что мне нужно кому-то доверить Людвига на неопределенное время и раз ты так просишь, то я просто не могу тебе отказать, можешь не благодарить.       Он приобнял застывшего Ваню за плечи, отсалютировал брату и испарился из квартиры так же быстро как деньги из бюджета страны.       - И что это было? – вслух сказал Брагинский, а в мыслях уже репетировал речь на великом и могучем, которую он выскажет тому при следующей встрече.       Размышления его прервало тихое, скромное:       - Извините…       Ваня впервые обратил внимание на этого маленького, зажатого человечка и не смог не улыбнуться.       - Чай будешь?

***

      А дождь все лил, выбивая сонату грусти. Барабанящие капли, всепоглощающая тишина и Людвиг, сидящий у окна, как сирота.       - Чего сидишь, скучаешь? – с улыбкой обратился Ваня, сев на подоконник рядом с Людвигом.       - Ничего… - однотонно ответил малец.       Брагинский лишь усмехнулся, потрепал его по голове и продолжил:       - Нельзя столько хандрить, а это начнет входить в привычку. Вдруг, не дай бог, писателем станешь. Еще одного депрессивного классика русской литературы ни я, ни будущее поколение не переживет.       На эту неудачную шутку тот лишь слегка усмехнулся:       - Смешно.       - Ладно, ладно, признаю, шуточки у меня так себе, но может мне и удастся тебя заинтересовать…       На этих словах Ваня выбежал из комнаты, по пути запнувшись об чемодан и звонко ойкнув, но не сбавив темп бега. Вернулся он, неся с собой какой-то альбом.       - Знаешь, я люблю историю и люблю рассказывать разные истории. Нравится их находить, записывать. Мне всегда хотелось ими с кем-нибудь поделиться, но… скажем, в большинстве случаев это было бы…       - Через чур?       - Не к месту, а сейчас, мне кажется, самое время.       Ваня тепло улыбнулся, открыл свой альбом на странице с рисунком и начал:       - Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд        И руки особенно тонки, колени обняв.        Послушай: далёко, далёко, на озере Чад        Изысканный бродит жираф.       «Жирафы, обычное животное, ничего особенного…» - подумал Людвиг.       Ему грациозная стройность и нега дана,       И шкуру его украшает волшебный узор,       С которым равняться осмелится только луна,       Дробясь и качаясь на влаге широких озер.       «Эх, они такие только в сказках…»       Вдали он подобен цветным парусам корабля,       И бег его плавен, как радостный птичий полет.       Я знаю, что много чудесного видит земля,       Когда на закате он прячется в мраморный грот.       Мальчик сам не заметил, как его убаюкал голос Брагинского и теперь он будто видел сон, про этих сказочных животных.       Я знаю веселые сказки таинственных стран       Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,       Тут голос рассказчика стал серьезным с ноткой упрека:       Но ты слишком долго вдыхал тяжелый туман,       Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.       В груди Людвига что-то задрожало и это эхом пронеслось к горлу и глазам.       - И как я тебе расскажу про тропический сад,        Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.       Тут он увидел, как глаза мальчика наполнились слезами и не смог сдержать умилительной улыбки:       - Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад        Изысканный бродит жираф.       Ваня положил свой альбом и ушел, оставив Людвига наедине со своими мыслями. Тот долго еще всматривался в рисунок африканского пейзажа, шепотом повторяя: «изысканный бродит жираф». Потом, словно приняв для себя какое-то решение, он закрыл альбом, встал с подоконника, пересек комнату и замялся у порога комнаты, где был Ваня.       - И…Извинь…ните, можеш…; Ой, можете еще что-нибудь рассказать? Ваня показал ему свою широкую теплую улыбку и махнул рукой, приглашая к себе.       - Конечно, давай садись, у меня еще много историй…