Северус Снейп в гриффиндорской спальне

День у Гарри Поттера не задался с утра: чуть не ударил Малфоя за завтраком в Большом зале, поссорился с Роном. В завершение дня – свалился с метлы после тренировки по квиддичу. И лежа на промозглой, покрытой тонкой коркой льда земле, в совершенном одиночестве, он успел подумать, как глупо и безрассудно тратит свою собственную жизнь. Какое ему дело до издевок манерного выскочки-слизеринца. Пусть этот Драко-пошел-бы-он-в-задницу Малфой что угодно говорит о нем, все ведь прекрасно понимают, что желчь слизеринца не может найти себе выхода, что он зол на весь мир за то, что его отец одной ногой в Азкабане, а другой увяз в дерьме всего его собачьего рода. Какая разница, что в очередной раз надумает Рон Уизли, если ему все равно никогда не быть на месте Гарри, если он никогда не поймет значение слова ОДИНОЧЕСТВО. Вот сейчас Поттер один. Страшная боль пронзает каждую клеточку его тела, смутно он понимает, что сломал правую руку и, возможно, обе ноги, что надо бы закричать, позвать на помощь, или попробовать подняться и проверить свои догадки, но сил попросту нет. Крупные хлопья снега покрывают площадку для квиддича, снег валит так густо, что не видно даже метлы, которая должна лежать где-то рядом. Палочка забыта в раздевалке, но это даже почти не беспокоит гриффиндорца, как и то, что глубокой ночью ему мало кто сможет прийти на помощь. Гарри лежал на сырой земле, старался не шевелиться, чтобы не вызвать нового приступа боли, и ему казалось, что самое важное сейчас – это танец снежных хлопьев в свете одинокого фонаря. Это стало даже смешно, уж как посмеются журналисты, придумывая заголовок для новой газеты, если герой магического мира просто-напросто замерзнет на территории Хогвартса, охраняемый защитными чарами всех мастей, не способных, однако, защитить его от этой густой темноты, укрывшей его сейчас. Кажется, он пролежал так целую вечность, снег накрыл его, словно одеяло, растаял на лице, запорошил ресницы, и глаза теперь открывались с трудом, придавленные пушистыми мягкими хлопьями, и в какой-то момент показалось, что проще – не открывать. Не думать о забытой палочке, сломанной метле, предстоящей битве, боли в конечностях, проигранном кубке, проще – не думать. Зажмурив глаза, сжав кулак левой руки (правая нещадно болела), Гарри представил, что лежит в теплой кровати, укрытый не ледяным мокрым снежным покровом, а пуховым одеялом, что рядом ворчит пес, до ноющей боли в груди похожий на Сириуса, а совсем рядом находится кто-то, кого нельзя разглядеть, но вот с ним уже не одиноко, и совсем не страшно замерзнуть на этой чертовой площадке для квиддича… Гарри, конечно, понимает, что это вовсе не дрова трещат в камине, а скрипит снег под ботинками идущего, но он упрямо продолжает убеждать себя, что это огонь, что рядом ворчит старый пес, что он в теплой постели. Но резкая боль, пронзившая тело от пяток до макушки заставляет вскрикнуть и распахнуть глаза, отбрасывая снег с ресниц. - Тише, Поттер, придется потерпеть. Голос знакомый, но никак не удается определить его обладателя, впрочем, это, наверное, не так уж важно, нужно просто закрыть глаза, представить собаку, постель, камин и тяжелую руку того самого, который закинул ее во сне на любовника, отчего грудь Гарри так болит и как будто бы горит огнем. И закоченевшему гриффиндорцу даже чудится эта рука, которая тоже покрыта снежинками, которая обнимает его и крепко прижимает к горячему, распахнувшему полы мантии телу. От этого тепла становится понятно, что нет никакого камина, собаки, есть хлопья снега и одинокий фонарь, в свете которого они вальсируют. И ладонь, чья-то теплая ладонь… Гарри открывает глаза и прислушивается к собственному телу, аккуратно шевелит сначала пальцами правой руки, потом ногой, не чувствует боли. Значит, переломы, если они были, ему залечили. Он нашаривает на прикроватной тумбе палочку и освещает окружающее пространство, понимает, что лежит в своей кровати в гриффиндорской спальне, часы показывают, что до подъема еще есть время. Судя по многочисленным склянкам на тумбе, он был в больничном крыле. Поттер вскакивает с постели. Горячая жгучая боль бьет в висок. Метла. Скользкая древесина. Падение. Фонарь. Ладонь. Снейп. - Блять. Образ Снейпа моментально всплывает перед глазами. Его мантия, пахнувшая травами, мягкие волосы, снежинки на бледной коже ладоней. Гарри не замечает, что хмурится так же, как зельевар в больничном крыле, что такая же морщинка залегает у него на лбу, как и у него, когда он требовал, чтобы мадам Помфри отпустила Гарри на все четыре стороны. Профессор проводил его до портрета Полной Дамы, развернулся, оставив лишь возможность созерцать его мантию, вспоминая, как она пахнет травами… Под пологом кровати нет фонаря и танцующих снежинок, но все также хочется спать, представляя спальню, собаку и… Снейпа. Теплую ладонь и травы. Гарри не слышит, как слизеринский декан проходит внутрь, накладывает сонные чары, но просыпается, ощутив чужое присутствие. - Тише, мистер Поттер, не наделайте шума, иначе я никогда не избавлюсь от этого позора. Снейп. Снейп в гриффиндорской спальне. Это настолько нереально, что Гарри просто переворачивается на другой бок, уверенный в том, что ему снится незатейливый сон. В этом сне тихо и спокойно, кружится снег, кто-то растирает замерзшие ладони, пахнет эвкалиптом, в конце – только легкий поцелуй, пахнущий пряными травами, горький вкус которых остается на губах. - Спи, Поттер. И он спит. Утром почти не болит тело, хотя следы от ушибов все-таки остались, немного гудит голова. Судя по часам, лежащим прямо перед носом, подъем совсем скоро, Гарри потягивается и переворачивается на другой бок. На краю кровати лежит маленький стеклянный пузырек, внутри – остатки эвкалиптовой мази. В голове звучит ненавязчивое: «Спи, Поттер». На губах явственно ощущается горечь трав.