Гость

Тук-тук-тук. Здравствуйте. Разрешите войти? Благодарю, спасибо. Мы незнакомы, но я очень надеюсь, что мы найдем общий язык. Пожалуйста, не переживайте, пока я не закончу говорить. Я расскажу, зачем я здесь. Я никогда не был трусом. То, что у людей вызывает дрожь в коленках, для меня — лучшее из земных развлечений. Страх превращает людей в один сплошной натянутый нерв, который может лопнуть в любой момент и оставить их либо безумцами, либо грудой мяса и костей. Как же велик их ужас! Как широко распахиваются их глаза, как испуганно расширяются зрачки! И вот они уже лезут на стенку, ломая ногти о холодный бетон, и кричат о спасении своих душонок. Они уже не люди. Они — дичь, маринованная в чистейшем адреналине — эссенции чистого хтонического ужаса, заложенного в нас самим Творцом. А что со мной? Не думаете же вы, что я какой-нибудь сверхчеловек, сошедший со страниц Ницше, неподвластный страху? Молодцы, если не думаете. Когда адреналин растворяется в крови, когда сердце начинает биться чаще, я, как и вы, становлюсь одним сплошным нервом. Но в тот момент, когда вы мечетесь, подобно подстреленному зверю, я становлюсь струной. На мне можно играть такие концерты, что Паганини удавился бы от зависти. Я трепещу в ожидании первой ноты, а страх — ровно что канифоль. Мой звук чист и ясен. Он несется в небо, отражается от гор, проникает в тёмные глубины вод. А ваши визги — лишь краткий писк. Однажды меня пытались напугать. Потом пытались еще. С какими-то крупицами надежды пытались и в третий раз. Мне нравились их старания. У них неплохо получалось, но люди, не получая той реакции, которой они ждали, теряли свой запал, и каждая новая попытка была слабее и слабее предыдущей. В один момент все перестали меня пугать. Надоело им как-то одновременно, так что я даже растерялся. Жить стало скучно. С каждым новым днем становилось хуже. Всё теряло свои краски. Я перестал различать грани собственных чувств. В какой-то момент пришло осознание, что я слепну. Нет, с глазами моими все в порядке, но вот чувства... Радость, горе — всё теперь казалось одним сплошным комком, совершенно неинтересным, бессмысленным и тошнотворным. Почему я не стал пугать других? Найдите величайшего музыканта всех времен и народов, отберите его инструмент, дайте ему в руки ложки и посмотрите, обретет ли его жизнь смысл. Так было и со мной. Слушать крики, визги, мольбы и вопли других было бы равносильно предательству. Дешёвая попса для тех, кто ищет музыку в других, а не в себе. Я завистливо косился на бабочек под стеклами, развешанных по всей комнате покойной матушкой. Крылья их трупиков пестрели красками, а я был живой, но совершенно бесцветный и такой же бессмысленный, как и все, что я в этой жизни делал. Я начал представлять, как моя жизнь обрывается под стальной булавкой, достигнув своей кульминации. И я не был против. Для красивого ухода оставалось её достичь. И тогда появился он. Цыган. Имени его я не знал — все звали его Цыганом, а он никогда никого не поправлял. Всех устраивало такое положение дел. Он начал издалека. Пришел как-то ко мне по какому-то пустяковому добрососедскому поводу и остался до глубокой ночи. Мы с ним спелись. Говорил о высоких вещах, вещал о предназначении и буравил меня своими черными глазами, ища поддержки. Поддержку в моем лице он нашел. — Знаешь, братец, это ведь всё полная фигня, — говорил он мне, — То, что все считают смертью. Одни трясутся над спасением души, другие — над спасением плоти. А глянь на них — что останется, если — вот прямо сейчас — щелкнуть пальцами и — пуф! — отменить их всех? Ты понимаешь, братец? Давай соберем стадо людей и спросим, что есть их смысл? Что они ответят? Деньги? Власть? Семья? Работа всей жизни? Что бы ответил ты? — Скрипка, — проронил тогда я, поглаживая мизинцем черный футляр под столом. Играть я не любил. Предпочитал свою музыку. Скрипка перекочевала под стол после смерти матушки и ее попыток сделать из меня музыканта в подземном переходе. Изредка — чтобы инструмент не портился — я брал её в руки. Дань уважения к сородичу — не более. Обещание, что мы будем вместе. Поэтому — мизинцем. Клянутся же на мизинцах, верно? Свой обет я держал уже давно. — Тьфу на тебя, — расстроенно сплюнул на пол Цыган, — далась тебе эта деревяшка! — Я говорил не об инструменте, — косо усмехнулся я, несколько досадуя на нового приятеля. Тот понял довольно быстро. Наши взгляды во многом совпадали. Мне нравились его суждения. Он по-новому открыл для меня философию. Я зачитывался книгами, которые он приносил, а после — обсуждал их с моим уже чуть ли не единственным другом. Иногда я играл для него. По-моему, он тоже меня понял. — Души прекрасные порывы, — усмехался он, когда я, потеряв мелодию, в раздражении выдавал смычком леденящие душу звуки. — «Души» — это глагол, — отвечал я, а он принимался голосить. — Нет, весь я не умру, — зычно вещал он, — Душа в заветной лире мой прах переживёт… — Ты вообще знаешь, как выглядит лира? — …и тления избежит! И славен буду я… — Она не похожа на скрипку, цыган. Ни капли. — Доколь! — это слово особенно ему нравилось, а оттого кричал он его так, что уши резало, — в подлунном мире жив будет хоть один пиит! — Тоже мне пиит… По тебе не скажешь, что ты большой любитель Пушкина. — Это же Бродский? — удивлялся он. Мне оставалось только вздыхать. Мы просиживали целыми днями напролет. Через пару недель он стал появляться в моем доме каждый день и то, что он рассказывал мне, понемногу возвращало мне силы. — Один странный парень на днях заглянул. Сказал, что он из хоспов. — Что за хоспы? — вяло поинтересовался я. — Поди их разбери. Хоспы и хоспы. Странные они. Стучатся в твои двери и просят, чтобы их впустили в дом. Я, конечно, впустил — только потому, что у меня с собой всегда револьвер на ремне, ты же знаешь… Одного такого мне бояться нечего. — О чем говорили? Цыган хмыкнул. — Мутный тип. Спросил его, что вообще значит это слово. Сказал, что они помогают людям. Как — не объяснил. Бормотал что-то про бабочек-однодневок. Я пытался из него выбить, что ему от меня-то надо? — тут Цыган хмыкнул, — Ответил, что я подхожу. Я нахмурился. Странная история. Этот персонаж больше напоминал пациента психбольницы. Да и помощь требовалась явно ему, а никак не тем людям, о которых он толковал. — Не впускай его больше, — посоветовал я, — По этому парню явно психушка плачет. Цыган со мной согласился, после чего мы принялись по традиции за крепкий чай. За разговорами я уже и забыл, что такой эпизод вообще имел место быть, пока однажды вечером случай не напомнил про него. Как-то Цыган пропал на пару дней. На второй день я испытал нечто, что принято называть волнением. Чувство было совершенно для меня новое. На исходе третьего дня в дверь постучали. Громко, четыре раза — Цыган. Я шагнул к двери и распахнул её. Он стоял за порогом и широко улыбался, сверкая золотой коронкой. Его черные, как бездна, глаза лихорадочно бегали по моему лицу. Улыбка все тянулась и тянулась, преобразуясь в какую-то совсем уж неестественную гримасу. — Пригласишь войти? — слишком уж жизнерадостным голосом спросил он и из недр бездонных глаз сверкнул какой-то огонек. — Приглашу, — бросил я, делая шаг назад и давая гостю пройти. Он тщательно переступил порог и остервенело вытер ноги о пыльный коврик. — Тебя давно не было, — заметил я, когда Цыган опустился на свой любимый табурет. — Ты не поверишь, что я тебе расскажу, — проигнорировал мое замечание друг. Он подался вперед и заговорщически шепнул: — Я нашел решение. — Решение чего? — без особого интереса отозвался я. Признаться, я привык к более размеренным беседам. Эта его торопливость почти что раздражала. Почти. — Всего, — торжественно заявил Цыган и довольно откинулся на стену. — Валяй, — буркнул я, — возвращаясь к раскрытому футляру. Время отдать дань музыке. Цыган пришел как никогда вовремя. Он любил слушать. — Я понял, что имел в виду тот хосп, — выпалил мой друг, — Братец, ты понимаешь? Они помогают людям! И мы тоже можем им помочь. Помнишь, ты говорил, да? Про страх и скрипку? И дотронулся до струн. Скоро они запоют. — И? — В твою лохматую голову не приходила мысль, что ты тоже мог бы помочь людям? — Может, для разнообразия, все люди помогут мне? Этот разговор мне не нравился. Что за альтруистичные порывы? Это было совсем на него не похоже. — В том-то и суть, братец! Ты поймёшь, когда я объясню. Мир поможет тебе, если ты поможешь ему. Все просто. — Теперь ты уже говоришь о целом мире, — хмыкнул я, разворачиваясь к Цыгану. — Должен же ты для него что-то сделать, — ровным голосом отозвался мой друг. Смычок взметнулся в воздухе и замер, обвинительно указывая на Цыгана. — Я никому ничего не должен, — со странным холодным спокойствием отозвался я. — По умолчанию — не должен, — усмехнулся Цыган, — Но было бы неплохо, знаешь ли, найти смысл… Я поднял смычок. Еще пара секунд. Мне нужна тишина. — …и дать его другим, — закончил Цыган. Скрипка издала холодящие душу звуки. Как будто кто-то прошелся ногтями по доске для мела. — А кто даст мне? — прошипел я. Гнев зарождался где-то в недрах груди. — Братец, ты не понимаешь, — Цыган вскочил на ноги и начал расхаживать по комнате, — Я все думал о том, почему ты такой. Почему другие — не такие. Почему на них нельзя сыграть, понимаешь? Я промолчал. Он и не ждал ответа. Остановился посреди комнаты и уставился на меня: — Дарвин, чувак. — Дарвин, — вскинул я бровь. — Естественный отбор. Среди нас слишком много болеющих овец. Нужно заставить их замолчать. Останутся только скрипки. — Молчание ягнят, — ухмыльнулся я, — Так вот, чем ты занимался? Зачитывался книжками про маньяков-каннибалов? — Да ну тебя! — расстроился Цыган, снова заметавшись по комнате, — Ты можешь им помочь, братец. Если они тебя захотят, конечно. Если впустят тебя в свой дом, когда ты постучишься. Тогда ты сможешь им помочь. Найти в них музыку. А тех, в ком ее нет… Сердце вдруг замерло. Тот самый момент тишины, который я всегда ждал, прежде чем дотронуться до струн. Но теперь струной стал я. Сердце заколотилось, как бешеное, где-то в районе глотки. Я замер, наслаждаясь собственным страхом. Ну разумеется. Приглашение. Он попросил войти. — Значит, — медленно проговорил я, — Мне ты уже помог? Цыган растянул губы в улыбке. Страшной, пустой улыбке. Восхитительно страшной. — Я дал тебе смысл. Мы были вдвоем в пустой комнате — я и скрипка. Напротив нас стоял Цыган. — Улетаешь? — спросил я. — День закончился, — грустно усмехнулся Цыган, натягивая на голову капюшон. Он прошелся по комнате, дошёл до двери и нырнул обратно в дождь. Живым я его больше его не видел. Труп Цыгана нашли на следующий день. Он, как приличная бабочка-однодневка, порхал у лампы под потолком. Порхать ему помогала толстая витая веревка. Его посмертная струна. Когда его соседка по квартире с воплями и криками затащила меня в комнату с телом, то первое, о чем я подумал — жаль, что я не захватил смычок. Наверняка получился бы хороший звук из этой веревки. Полиция сказала, что он висел так не меньше трех дней. Я не стал им говорить, что он заходил ко мне вчера. Я и сам не был уверен, что тот, кто заходил ко мне вчера, был моим другом. Моя жизнь не особо изменилась с того момента. Разве что я, лишившись компании для долгих разговоров, стал больше играть. Искать новые звуки. По-моему я преуспел. Паганини был бы доволен моими успехами. Но сам я понимаю, что работы у меня — непочатый край. День еще не закончился, и мое солнце сейчас в зените. Кульминация, которой я так ждал, сейчас дрожит в бесконечном вибрато. Я рассказываю это вам, не рассчитывая, что вы меня поймёте. Знайте: все, что происходит сейчас, преследует лишь одну цель. Чистота звука Мира. Он устал от овец и их воплей. Поймите и примите это. Больше вам ничего не остаётся. В конце концов, вы сами пригласили меня войти.