Искусственная любовь

Я надевала маски, которые мнимо являлись настоящим отражением моих внутренних ощущений, всякий раз, когда находилась рядом с ним. Каждый новый день, новое событие, новое воспоминание, в котором фигурировал Канеки, заставляли меня всё яснее и яснее видеть, насколько мы похожи. Смотря в зеркала его бездонной души, я видела лишь отражение самой себя, до того точно отточенный силуэт собственного «Я», что на один короткий миг становилось боязно. Канеки любил во мне всё, что совпадало с его параллелями, и мы были воистину идеальны, исключительно одинаковы. То, что он видел и то, как он это видел, могла понять только я. Он был индивидуальностью, слишком непохожим не то чтобы на всё общество, но на своё скудное окружение — с гарантией в сто процентов. И я, будучи душой по-настоящему родственной, полюбилась ему почти в тот самый миг, когда юноша взглянул в мои глаза, когда впервые услышал льющийся нежной патокой голос. Он всегда думал обо мне, как о своём спасении, если позволите так выразиться, уютном месте, в которое можно убежать от всего остального сада колючих роз и их длинных острых шипов на стеблях. Я также узрела в нём саму себя, но, как ни печально, именно всё то, что в нас было практически одинаково, сильно душило меня, воспаляло неоправданную злость и толкало на грубость. Вспомнив мудрые слова одного господина, хочу процитировать их для вас: «Когда мы ненавидим кого-то, мы ненавидим в его образе то, что сидит в нас самих. То, чего нет в нас самих, нас не трогает». И действительно, самые пустяковые, незначительные мелочи, в которых мы были противоположны, меня ничуть не беспокоили. Об этом я старалась размышлять как можно чаще, дабы сделаться менее агрессивной по отношению к неповинному человеку, который, что сильно меня удручало, был ещё и влюблён в меня. С каждым днём это его ненормальное влечение отталкивало только сильнее, вплоть до такой невыносимой ненависти, что сносить опьянённый взгляд с собачьей преданностью представлялось невозможным. — Кори, ты никогда не сможешь понять, насколько сильно я в тебя влюблён, — шептал, точно больной в бреду, Канеки, касаясь холодными пальцами твоей кожи, по которой ежесекундно пробегались табунами мурашки, но вызваны они были далеко не тёплыми чувствами. Я продолжала ненавидеть его, но оставалась рядом, веря, что это пройдёт, что злость угаснет, что я не буду заливаться слезами, чувствуя себя последней тварью, когда беспомощно забьюсь в угол огромной кровати, на которой терплю невыносимые ласки в попытках доказать самой себе, что я — не монстр. Только эти помышления заставляли меня вновь возвращаться к нему, и только удушающее чувство тоски, когда Канеки не находилось рядом, сводило меня с ума. Эти противоречивые чувства продолжали гнездиться внутри, уравнивая чаши весов, на одной из которых была привязанность к нему (кто знает, может, даже любовь?), а на другой — беспросветная ненависть — ложка дёгтя в бочке с точно такой же ложкой мёда. Всё вело к тому, что однажды одно превалирует над другим. Канеки пускал густые клубы сигаретного дыма из ноздрей, они стелились водопадом с его губ и растворялись в воздухе, гонимые морозным ветром из приоткрытой форточки. Он был не пьян, но в глубоких раздумьях, уже около часа разговаривал в пустоту, будто сам с собой, и практически не моргая бездумно вперился в одну точку на стене, глядя с точностью сквозь неё. Я тоже была будто загипнотизированная, но ощущение реальности во мне было яснее, чем блуждающие туда-сюда мысли, которые так же, как и у парня, роились в голове и путались друг с другом. Где-то на периферии сознания мне слышались отзвуки приглушённой музыки — кажется, Синатра, — но я в большей степени не обращала на это внимания, принимая как должное, и с наслаждением упивалась минутками полного безразличия ко всему, начиная от жуткого холода и заканчивая живым существом, коего любила и на дух не переносила, у окна в плетённом кресле. И мне не покажется неправильным, садистским или жестоким то, что на его бормотания «Без тебя я и не жив вовсе» я отвечу лезвием хирургических ножниц отца, которыми распечатывала посылки, у его горла, на коже, которая манила гладким фарфоровым блеском, которую я жаждала очернить алыми струйками крови, что потечёт с одним глубоким порезом чуть ли не рекой. Сначала была улыбка, нескончаемая нега и пьяное удовольствие, однако потом эти яркие помутнения рассудка обернулись страхом и ужасом от пустоты в родных глазах, где уже не было ни любви, ни ненависти, ни жизни. А на сухих его губах улыбка. Не лживая — последняя и тёплая она.