Обломанные крылья

Зажмурься и умри. Скажи, что ерунда.

Корнелии всего лишь семнадцать, а ее жизнь уже почти разрушена, но она всегда отличалась упрямством, в основном направленным не в то русло. Если рушить, так до конца. Ее упрямство превращается в настоящее унижение и, увы, закончить это не хватает сил. Ей всего лишь семнадцать, а за плечами столько мерзости и грязной сырости, что голову юной Стражницы не раз посещали мысли о том, чтобы вскрыться где-нибудь за углом. Где он не будет касаться ее насмешливым взглядом и горячими пальцами по холодному телу. Ее крылья были обломаны, а тело катилось в пропасть. Он был настолько красив, что разрушал все, к чему прикасался. Именно поэтому Корнелия плавала на грани сознания и мечтала о смерти. Именно поэтому она наплевала на всю свою прошлую жизнь и не первый день проводила в его покоях. И, видит Бог, она пыталась. Фобос никогда не отличался сочувствием, но на нее он смотрел с неподдельной жалостью, приправляя смесь взглядов собственным превосходством, отчего Стражнице становилось вдвойне мерзко. Неужели она и правда вот такая? Одинокая жалкая девка, опустившаяся до уровня портовой шлюхи? — Я ненавижу тебя, — шипела Корнелия, глотая слезы и прикрываясь шелковым одеялом, стуча по жесткой кровати снова и снова. Будто бы это поможет. Будто бы это избавит ее от зависимости. Иной раз блондинка думала, что ей пора в психушку, ведь нельзя быть настолько помешанной. Она правда верит, что еще пару лет и закончит прикованной к кровати в смирительной рубашке. Совсем одна. — Не ври самой себе. Мы оба знаем, что это не так, — он криво ухмыляется, застегивая спальную рубашку на груди. В мыслях лишь вялое, почти мертвое чувство сострадания вперемешку с острым, ярковыраженным самодовольством. Адская смесь, на самом деле. — Одевайся, — грубо, холодно. Корнелия давно уже не ежится от айсбергов в его голосе, лишь стискивает зубы и впивается до крови ногтями в ладони. Она же уже так привыкла. — Снова прогоняешь? — наивно, жарко. Она не ждала ничего другого, не строила пустых иллюзий, когда впервые шла к нему, но отчего-то все равно больно. — Как будто бы есть другой вариант. Если помнишь, то когда ты в открытую предлагала себя, то тебя все устраивало, — жестоко, но правдиво. Корнелия морщится, проглатывая эту гребаную и никому не нужную правду. Как будто ножом по сердцу. Она определенно знала, чем ей все это обернется. И вышло все так как и предполагалось: подруги презирают, родители не желают знать свою дочь, а человек, ради которого она готова идти по головам близких людей мешает ее с грязью при каждой встрече, в которой он никак иначе не рад видеть ее детское лицо и синие глаза. Ведь мешать людей с грязью — его главная работа. Он топтался по ней снова и снова, вытирал об нее ноги, унижал и сравнивал с побитым щенком, а она молча глотала обиды и приходила к нему снова, даже когда он не звал. Да впрочем он не звал никогда. И вроде бы у блондинки есть достоинство и нерушимые принципы, но рядом с ним она сама себя сравнивает с беспомощной тряпкой. Он настолько превратил ее в бесформенную кляксу, что она сама себя начала считать такой. Фобосу нравится издеваться над ней, ведь он же, мать его, тиран и узурпатор. А еще ему нравилось ее молодое тело, такое непохожее на своих ровесниц и красота, которая не сравнится ни с одной Меридианской девушкой. Нравилось так, что он порой сам пугался, но это единственное, что его в ней привлекало. Зато теперь Корнелия знает, что значит быть совершенно одной. Знает, как от безысходности ползать на коленях и биться головой об стену от отчаяния.

Зажмурься и соври, что любишь навсегда.