Самоубеждение

Ночь давно опустилась на город, но в квартире Кальпурнии горел единственный источник света — холодное, прямоугольное сияние экрана ноутбука. Пустой бокал из-под вина стоял рядом, отражая бегущие по экрану буквы. Калли сидела в глубоком кресле, подтянув под себя ноги. На ней была лишь длинная шелковая рубашка, позаимствованная из мужского отдела — насмешливый призрак той профессиональной брони, которую она когда-то носила. Она работала. Вернее, она должна была работать. Статья о последнем триумфе Мартина Миллера в Городском Совете. Срок сдачи — завтра утром. Ее пальцы легко порхали по клавиатуре. Вступление далось легко — сухие факты, цифры, цитаты. Но чем дальше она погружалась в анализ его стратегии, тем медленнее становился ритм. «...именно эта жесткая, бескомпромиссная позиция позволила депутату Миллеру сплотить вокруг себя даже тех, кто ранее сомневался. В его аргументах чувствовалась та самая твердость, которой так не хватало современному политическому диалогу...» Калли остановилась, перечитав предложение. Твердость. Она усмехнулась, ощутив, как по низу живота пробежала первая теплая волна. Всего одно слово. А в голове уже возник образ — не трибуна в зале совета, а полированная, холодная поверхность его стола под ее ладонями. Она помнила эту твердость. Она заставила себя продолжить. «Ключом к его успеху стала уникальная способность глубоко проникать в самую суть проблемы, не размениваясь на поверхностные решения. Он не боится идти до конца, чтобы достичь желаемого результата...» Пальцы замерли над клавиатурой. Дыхание сбилось. Проникать. Идти до конца. Комната исчезла. На одно мгновение она снова была там, в его кабинете. Запах дорогого дерева, его тихий, уверенный голос за спиной, диктующий ей правки, и совсем другое ощущение — горячее, влажное, ритмичное, заполняющее ее изнутри. Ощущение того, как он проникает в нее, глубоко, снова и снова, выбивая из головы все мысли, кроме одной — еще. Она откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза. Какая же она идиотка. Какая жалкая, павшая женщина. Шесть лет карьеры, репутация "зубастой" журналистки, все принципы, вся этика — все было стерто, переписано за один час в его кабинете. И самое ужасное, самое восхитительное было в том, что она смаковала каждую секунду своего падения. Она, Кальпуния Скотт, которая раньше вскрывала коррупционные схемы, теперь была его ручным инструментом, его личным Геббельсом в юбке. И мысль об этом, о глубине ее предательства самой себя, была слаще любого оргазма. Ловушка захлопнулась, и оказаться в ней было блаженством. Ее рука медленно скользнула вниз, под шелковую ткань рубашки, нашла влажное, горячее местечко между ног. Она не могла не думать о нем. О том, как он мог бы использовать ее сейчас. Не просто для секса. О нет, это было бы слишком просто. Ее фантазия требовала большего. Она представила себе зал совета. Но теперь она не сидела в ложе для прессы. Она стояла на коленях у его кресла, скрытая от всех глаз высокой трибуной. Он произносит речь, говорит о бюджете, о транспорте, а его рука лежит на ее затылке, зарывшись в волосы. И пока он говорит о цифрах и планах, она медленно, послушно берет его в рот, стараясь быть тихой, чувствуя его вкус, его нарастающее напряжение. Служить ему. Быть его тайным оружием, его скрытым удовольствием прямо там, в центре его власти. Сочетать все — профессиональное унижение и сексуальное подчинение. Вот была бы настоящая статья. Настоящее служение. Дрожащей рукой она вернулась к ноутбуку. Пальцы левой руки уже умело скользили по клитору, а правая выбивала на клавиатуре новый абзац. «Анализируя его методы, нельзя не прийти к выводу, что Мартин Миллер заставил весь громоздкий аппарат власти подчиниться его единой, несгибаемой воле. Каждый элемент системы теперь работает на него, исполняя его замысел...» Подчиниться. Исполнять. Она застонала, закусив губу. Ее собственное тело стало таким же аппаратом, подчиненным его воле. Даже сейчас, когда его не было рядом, оно исполняло его невысказанный приказ — желать его, хотеть его, кончать от одних лишь мыслей о нем. Она больше не пыталась писать. Ее правая рука присоединилась к левой. Экран ноутбука освещал ее раскрасневшееся лицо, полуоткрытые губы, закатившиеся глаза. Она смотрела на свои же слова, на его имя на экране, и они были лучшим афродизиаком. — Да... Мартин... — прошептала она в тишину комнаты. — Ты... заставил меня... подчинил... Ее тело выгнулось в кресле, тихий, сдавленный вскрик сорвался с губ. Волна удовольствия прокатилась от кончиков пальцев до самого затылка, заставляя ее содрогнуться. Несколько минут она сидела неподвижно, тяжело дыша, возвращаясь в реальность. Потом, все еще дрожа, она придвинулась к ноутбуку. Ее взгляд упал на последнее напечатанное слово. В слове "замысел" была опечатка. Она лениво протянула одну руку и исправила букву. — Когда пишу о тебе, — прошептала она пустому экрану с кривой усмешкой, — всегда слишком быстро увлекаюсь. Работа есть работа. И она ее закончит. Как он и хотел.