Моя музыка - твой голос

Мне нравится, когда ты поешь, мне нравится слышать твой мягкий родной голос, льющийся то быстрым ручьем, то спокойной равнинной рекой. Первый раз, когда я услышал твое пение, ты сидел и за компом и, закрыв глаза, подпевал своим аудиозаписям в вк. Раньше я никогда не слышал как ты поешь, ведь ты говорил, что у тебя нет ни слуха, ни голоса. Но я бы так не сказал, ты пел складно и с душой, покачивая головой в такт песне. Я тихо подошел и сел рядом, и стал наблюдать. Казалось, я могу слушать тебя часами. Но песня закончилась, ты открыл глаза и увидел меня:  — Ну, Дань, — протянул ты. Во взгляде читалось недовольство, но не настоящее, а наигранное, детское. Я чмокнул тебя в щеку, обнял, приподнял и шепнул на ухо:  — Ты отлично поешь. Тогда ты положил голову ко мне на плечо и долго улыбался. Со временем ты привык петь для меня и не боялся, если сорвется голос или возьмешь не ту ноту, а я завороженно тебя слушал. Были дни, когда я заходил домой, трепал тебя за волосы, просил спеть. И ты начинал. Твой голос лился, ударяясь о стены, отдавался маленьким эхом. И в такие моменты любая непогода за окном становилась частью нашего теплого уютного мира. От песни к песне менялось настроение, но одно чувство оставалось всегда. Теплота и единение с тобой. Ты мог петь часами на пролет, нередко такие посиделки уходили за полночь. Я был только рад тебя слушать. Я знаю, что ты любишь петь и не можешь остановиться, если начинаешь, ведь это твой наркотик. Так что я, когда видел, что у тебя скоро появится сладкая усталость, просто подходил, обнимал и долго целовал. Потом мы заваривали чай, пока я разливал его по чашкам ты смотрел на меня с улыбкой, у тебя блестели глаза. Порой ты подходил ко мне и обвивал руками, сжимая крепко-крепко, как могут только дети. Тогда мы могли часами нежиться в объятьях, усыпая тела друг друга поцелуями. А под утро, так и не выпив чай, либо поднимались на крышу, где, укрывшись одним пледом, встречали рассвет, либо шли спать. И всегда я не хотел тебя отпускать, и обнимал, как маленький ребенок обнимает свою любимую мягкую игрушку. В такие моменты мне казалось, что меня разорвет от счастья, тело начинало приятно ломить, а в животе чувствовались те самые бабочки, о которых все так восхищенно рассказывают. Я был с тобой, и мне больше ничего не надо для счастья.

***

Однажды мы приехали к твоим родителям на дачу, и ты попросил помочь разобрать старое барахло. Там было действительно много ненужного хлама, но одна вещь меня заинтересовала. Это была гитара. Она аккуратно лежала в кофре на антресолях, из-за чего не рассохлась и выглядела как новая.  — Миш, а откуда у тебя гитара? Ты играл? Или она не твоя? — Ты выглянул над кучей каких-то коробок, где перебирал свои старые записи и фотографии, периодически угорая и скидывая сверху то, что тебя так развеселило.  — А, это? Я когда-то играл, точнее пытался, но у меня не хватило времени, да и сил, и я бросил это дело. Так что сейчас ничего не помню и сыграть не смогу, — ты задумался. — А давай ее заберем, может она подойдет кому-нибудь из ребят. По-моему, кто-то из них хотел начать играть. Я представил, как бы было классно, если бы тебе не нужны были минусы из инета, а ты бы играл сам. У тебя длинные красивые пальцы; как только представлю, как они бегают по грифу, так сердце в пятки и мурашки по коже. Я вообще люблю твои руки; это мой фетиш. Когда ты задумаешься, то начинаешь перебирать пальцами, а я смотрю на это и не могу оторваться.

***

Она приехала с нами домой, но ты не стал ее отдавать. Я думал тебе просто лень или жалко, но как-то, вернувшись домой, услышал как ты играешь мою любимую песню. Тренируешься, и это заметно: паузы между аккордами, порой нечеткое, дребезжащее звучание. Вот как, Миш, заметил, что я загорелся тогда этой идеей? Но я не стал тебя отрывать, ведь может это сюрприз. Я написал сообщение: ''Я поднимаюсь, встречай меня''. Тут же услышал как ты пакуешь и прячешь гитару. Я хлопнул дверью, ознаменовав таким образом свой ''приход''. Ты выбежал из комнаты и кинулся мне на шею, чуть не сбив с ног. Я почувствовал твой холодный нос, упирающийся куда-то под ухо:  — Даня, я тебя люблю! — Шепчешь и оставляешь алый засос на шее. Я поднимаю тебя. Ты как пушинка, только угловатые бедра упираются мне в руки, но от этого становится только приятнее, ведь это твои костяшки, я их знаю и люблю. Ты скрещиваешь ноги у меня за спиной, гладишь по голове. — И мне больше никто не нужен, — заканчиваешь ты. Потом перед каждым приходом я буду писать тебе, чтобы не сбить и не расстроить моего начинающего гитариста. И вот, через месяца два, я, как обычно предупредив о возвращении, захожу в квартиру:  — Дань, иди сюда, — слышу твой мягкий голос. Иду на кухню, откуда он раздался. Вижу тебя с гитарой, на голове бардак, а сам улыбаешься, глаза горят. Порой мне кажется, я утону в них, в любимых, практически черных, бездонных глазах. Начинаешь играть. И как грациозно перебираешь струны пальцами, я аж таю. Начинаешь петь. Я млею. Как же я люблю твой голос, порой бархатистый, порой звонкий, но всегда нежный. Люблю твои пальцы всегда мягкие, еле теплые; люблю твои прикосновения то страстные, то ласковые. Я люблю каждый кусочек тебя, каждую частичку, каждую клеточку. Твой голос все льется и льется, кажется, это длится вечность. Но вот ты играешь последний аккорд, музыка заканчивается. Ставишь бережно гитару к стене и направляешься ко мне, садишься на мои колени. Я не могу ничего делать, я одурманен тобой. Обнимаю тебя. Возможно, ты хотел чего-то большего. Но ведь объятья интимнее любого перепихона, не так ли? Мои еще ледяные от мороза руки заползают к тебе под рубашку, ты ежишься, прижимаешься ближе. Целуешь меня, я углубляю поцелуй. Беру тебя на руки, уношу на кровать. Я хочу тебя. *** Я вспоминаю это все, пока наслаждаюсь твоим голосом — моим наркотиком. Мы сидим на берегу озера. Ты играешь, я лежу рядом и любуюсь тобой. На дворе конец июля. Днем стоит жара, а ночи все равно прохладные, отчего вечером поднимается туман, покрывая озеро белым пледом. Мы сняли одинокий домик в горах. Он стоит прямо на берегу озера, у него огромный помост над водой, где мы сейчас и расположились. Ты перебросил шлейку от гитары через плечо и сидишь на краю импровизированного крыльца, свесив ноги. Они касаются воды, которая сейчас теплее, чем воздух. Чуть поодаль растут камыши, которые нежно, словно волосы своего дитя, перебирает теплый июльский ветер, и они шумят, дополняя музыку. Вокруг дома растут сосны — длинные и грациозные. В закат они загораются оранжево-красным светом. Ты выходишь и смотришь на это великолепие, у тебя захватывает дух. Я стараюсь не пропустить этот момент, подхожу сзади и обнимаю. И нам не надо слов. После заката в этом бору просыпаются ночные птицы. Вот запел соловей, вот кто-то махнул крыльями и обдал нас и деревья еле уловимым порывом ветерка, вот ухает сова, а вот защебетала камышовка. Ты первый раз услышал о этой маленькой птичке только здесь, от меня. Пока я рассказывал, ты смотрел с интересом на свои любимые сосны, подперев голову руками. Как же ты порой похож на ребенка! И как же меня это умиляет… Переворачиваюсь на спину. Наверху звездное небо. Глубокое, чарующее. Где-то там летают спутники, и космонавт ждет, когда вернется на Землю и обнимет любимую. Ни облачка, только синяя поглощающая мгла и одинокая, если не считать звезд, белая луна. Но рядом с тобой это не пугает, а только чарует. Перевожу взгляд на тебя, а ты смотришь в даль на могущественные горы, верхушки которых покрыты снегом. В расщелинах все еще темно. Но выступающие скалы уже начинает озарять вновь родившееся солнце. Оно красит их в разные цвета: где-то они фиолетовые, где-то розовые, местами красноватые. Тебя озаряет первый луч солнца, а ты все поешь и играешь. Сейчас видно, что твои глаза не совсем черные, и в них живет жизнь, в них тепло и спокойно. И как я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Мне вообще не верится, что мы можем надоесть друг другу. Сейчас нам хорошо, и всегда нам было хорошо, и счастье от нас не отвернется. Мне спокойно. Поднимаю глаза на еще темное небо. Я рад, что ты у меня есть, мой любимый, ласковый Миша.