Шкала человечности (про любовь)

— Охра, блядь! Ну просил же, ну еб твою мать! — Мирон смотрел растерянно и зло, бессильно сжимая кулаки. В темном закоулке у очередной гостиницы Охра склонился над бездыханным женским телом. Мирон заметил форменную рубашку и сверкнувший в полумраке бейдж — кажется, это девочка с ресепшена — всего-то час назад она смущенно улыбалась, подставляя блокнот под автограф. А сейчас лежала в объятьях Охры увядшим деревцем, пережеванной тряпочкой. Нет, на ней не было никаких видимых ран или переломов, но вся она была как мумия, иссохшая кожурка от уже переваренного и съеденного (именно в таком порядке) диковинного фрукта. — Просил же, Охра... — повторил Мирон сокрушенно. Охра вытер рот тыльной стороной ладони — Мирона аж передернуло — и поднял на него взгляд кристально чистых, серых в полумраке глаз. Ваня. Моргнул, и тут же от зрачков расползлась привычная чернильная тьма. — А это и не я, — развел руками Охра, поднимаясь с колен и довольно скалясь прямо Мирону в лицо. Мирон заперся в номере и сидел сейчас на кровати, бездумно разглядывая свои ладони. Когда все пошло по пизде? Когда их самостоятельный прирученный монстр сожрал больше, чем было оговорено? Сожрал Ваню, проглотил, поглотил, растворил и разбавил собой, подменил собственным подобием. В какой момент он, лично он сам, Мирон, так проебался? Когда не вызвал бригаду санитаров или, на худой конец, одного экзорциста, впервые услышав про Охру? Когда пошел на сделку с собственной совестью, узнав, что избавиться от него сможет, только избавив мир заодно и от Вани? Когда закрыл глаза и отвернулся, впервые увидев, как Охра питается? Когда испытал благодарность и привязанность к Охре, только что спасшему его от первого — но далеко не последнего на их пути — кровожадного неха, вздумавшего полакомиться Мироном? Когда поддался страусиной политике и сам же установил это дебильное правило: "Делай что хочешь, но чтоб я этого не видел", выписав тем самым Охре неоспоримую индульгенцию? И как это было? Ваня, наверное, сначала просто смотрел — как тут не смотреть, когда все делается твоими руками, из твоего тела. Наблюдал, видел, чувствовал иллюзорный запах крови, вкус утекающей из человека жизни, ощущение сытости и превосходства после каждого убийства. Он ведь приходил к Мирону, он пытался рассказать, поделиться, но Мирон только отмахивался от него, знать ничего не желая о похождениях Охры. А Охра пел сладко, Охра был хитер и убедителен, Охра был преступно прекрасен и недооценен. «Ну же, Ванечка! Что же ты, Ванечка, попробуй, всего капельку — это лучше любого алкоголя, любых веществ, лучше секса, Ванечка, поверь. Это жизнь, Ванечка, пей! Всего глоточек», — нашептывал на ухо наверняка. Этим своим голосом, пробирающим до крестца. И Ваня наверняка попробовал. Мирону как-то раз прилетело отдачей на одном из концертов, когда Охра не смог с ходу переварить всю лавину эмоций, хлещущих на них от толпы, и сбросил часть на него. Мирону в жизни не было так охуенно. Но это было лишь однажды, дальше Охра научился справляться с любым количеством еды. А вот Ваня каждый раз, как Охра жрал кого-то, чувствовал отголоски этой амброзии. Немудрено, что он в итоге согласился разделить безумную трапезу. Мирон не был уверен, что и сам смог бы отказаться, если бы ему предложили. И слава Богу, что не предложили. Какое счастье, что не в его голове живет эта прекрасная мерзкая тварь! — мелькнула крамольная мысль, которой Мирон тут же устыдился. — Стоило только попросить, — вкрадчиво шепнул Охра с другой стороны кровати. Мирон дернулся так, что чуть на пол не свалился. — Ты какого хуя тут делаешь? Нет, блядь, стой, лучше скажи мне: как? — Мирон бросил быстрый взгляд на дверь чтобы убедиться, что она по-прежнему заперта. Ваня — а теперь это был именно он, что легко угадывалось по отсутствию черноты в глазах, — ничего не ответил, лишь с ухмылкой покосился в ростовое зеркало у входа. Но этого быть не могло! Охра шастал по зеркалам и меж ними, как по собственным владениям, но Охра — бесплотный демон, а Ваня — человек из плоти и крови, его не протащишь в метафизический зеркальный коридор. Косточки, блядь, застрянут! Ванина ухмылка стала еще шире, казалось, еще чуть-чуть, и забелеют от уха до уха охровские треугольники клыков. — Правильное питание не только приносит удовольствие, но и прокачивает некоторые скиллы, — вкрадчиво произнес Ваня, будто в ответ на Мироновы мысли. — Да, и эти тоже. — А ну-ка съебись из моей головы, живо! — вызверился Мирон. — Из из номера тоже! Они расхохотались оба, Ваня и Охра. — А иначе — что? — отсмеявшись, спросил Охра. Мирон молчал. Действительно, что он мог им сделать? — Мир. Мироныч. Ну ты чего? Это же я, — это и впрямь был Ваня, улыбался мягко и растерянно, смотрел прямо. — Мы сейчас уйдем, хорошо. Только не надо меня ненавидеть. Это все еще я, просто так получилось. Я пытался, хотел остановить его, хотел предупредить тебя, даже съебать хотел по английски. Но не смог, прости. Пожалуйста, блядь. Мирона как под дых ударило. Ваня потянулся к нему, подался вперед всем телом, и Мирон, то ли поверив, то ли на рефлексах, распахнул объятия. Они сжимали друг друга как дети, заблудившиеся в кошмаре, как тонущий в болоте сжимает брошенную ему ветку. Казалось, что они справятся с чем угодно, если продолжат держаться друг за друга. В зеркале за спиной Мирона цвела улыбка Охры. — Бля, это охуенно! Что это, откуда? Я не знаю этого трека, — на коленях Вани ерзала изрядно поддатая фанатка, которую тот прихватил с собой на пьянку после очередного концерта. Так-то Мирон был с ней солидарен: он тоже не знал этот трек и тоже считал его охуенным. — Просто я его еще не выпустил, — улыбнулся Ваня и продолжил начитывать девчонке на ухо текст. Вроде негромко, на грани интимного шепота, но сидящему напротив Мирону было прекрасно слышно каждое слово. — Серьезно, блядь? Я первая слышу новый трек Охры? — девчонка распласталась по Ване совсем уж непотребно, а тот и рад был. Мирону отлично было видно, как он наглаживает девичьи бока и коленки, утягивая прикосновениями ее жизненные силы. Она слабела, со стороны казалась окончательно захмелевшей, а Охра — нет, Ваня — все яростнее и четче начитывал трек, сочиняя на ходу. И тогда Мирон понял, что Ваня перерабатывает ее жизнь в творчество. Чем тише становилась девушка, тем легче с его губ срывались слова. Мирон сидел и просто смотрел, завороженный этим процессом, он физически не мог заставить себя попытаться помешать: Ваня месяцами не мог выдавить из себя ни строчки. Мирон оцепенел, он тупо не мог, блядь, пошевелиться, и был в ужасе от этого. От того, что даже на секунду допустил мысль, что творчество Вани важнее человеческой жизни. — Да ты в конец охуел?! — Мирон застыл в дверном проеме, не веря собственным глазам. Охра прижимал к стене Дарио и яростно вылизывал его рот. Порчи, кажется, был уже без сознания, но это отнюдь не мешало демону с урчанием пожирать его жизнь. — А ну отъебись от него, немедленно! — Мирон кинулся в комнату и попытался оттащить Охру от его жертвы. — Ты мне обещал не трогать своих! — Я тебе ничего не обещал! — обернулся Ваня, растягивая в ухмылке припухшие, покрасневшие губы. Мирон аж залип на секунду, насколько порочное зрелище он собой представлял. Потом встряхнулся и оттолкнул-таки Ваню, подхватывая Порчи и лихорадочно его ощупывая, осматривая и укладывая на гостиничной кровати со всем возможным удобством. Слава всем богам, тот был еще жив, просто в отключке. — Ну значит, пообещаешь сейчас! — яростно зашипел Мирон. — Если ты еще хоть раз попытаешься навредить моим близким… — То что? — паскудная ухмылка так и не сходила с ваниного лица. — То я лично тебя прикончу, и даже Охра не сможет мне помешать, — эти слова Мирон проговорил ему прямо в лицо, чуть ли не сталкиваясь носами, тихо и жестко, так уверенно, что Ваня перестал наконец улыбаться. — С этой минуты я буду ходить с тобой на каждую твою охоту и контролировать правильность твоего питания. Чтоб не сожрал лишнего ненароком. Мирону всегда импонировал принцип: “Не можешь одолеть — возглавь”. — Слушай, Охра, а можешь автограф дать? Моя девчонка от тебя кипятком ссыт. Если принесу трофей, мне точно обломится, — пацан смотрел на Ваню влюбленным взглядом и чуть не слюной капал. Это еще большой вопрос, кто из них двоих больше ссыт кипятком: он или его девчонка, в существовании которой Ваня откровенно сомневался. — Да не вопрос, только позже. Пошли сначала покурим, а то у меня уже уши пухнут без никотина, — Ваня соскользнул с барного стула и направился к выходу, оставив на Охру заботу об отводе глаз всем присутствующим: лишние свидетели им ни к чему. Пацан семенил следом, как на веревочке. Они вышли наружу и завернули за угол бара, в темный проулок. — Угостишь? Забыл свои на столе, — улыбнулся Иван. Парнишка закивал, как болванчик и полез по карманам искать сигареты. Отвлекся на секунду и тут же оказался прижат к кирпичной стене стальным захватом татуированных пальцев. Захрипел, задергался, но тщетно. Рука кумира сдавливала горло, в плечо впились нечеловечески острые зубы, причиняя больше боли, заставляя истекать ею, чтобы насытить своего мучителя. Охра и Ваня, оба жрали взахлеб боль, ужас и жизнь своего незадачливого фаната, порыкивая от удовольствия и жадно отталкивая друг друга, ежесекундно перехватывая контроль над их общим телом. Из темноты переулка показалась человеческая фигура, неспешно приближающаяся к ним, и парень из последних сил прохрипел: — Помоги… Человек остановился рядом, постоял немного, перекатываясь с пятки на носок, похмыкал. — Конечно, помогу, хули нет-то. Правда, не тебе. Мирон потянулся к лицу парня, глаза того расширились в ужасе и узнавании. Буквы IMPE были последним, что он увидел в своей жизни: пальцы с P и E вошли точнехонько в его глазницы. Пацан завыл почти на ультразвуке, Ваня-Охра даже отстранились: таким потоком хлынула на них смесь боли, страха, разочарования и обиды. Мирон вытащил окровавленные пальцы и пошевелил ими в воздухе. Ваня тут же перехватил его руку и принялся облизывать пальцы. Охра любил боль. Ваня любил кровь. А Мирон любил Ваню.