Подпись художника

      Красно-золотые линии начинались чуть ниже ключиц, разбегались по плечам и предплечьям, вихрились завитками на груди, неаккуратными иероглифами покрывали рельеф накачанного годами тренировок живота. Это всё, что мог разглядеть лежащий на полу Тодороки, на бёдрах которого сидел Бакуго. Из-за царящей в комнате духоты занимать любую плоскость, кроме прохладного пола, было как минимум дискомфортно. Несмотря на то, что календарное лето ещё не началось, месяц выдался аномально солнечным. По-летнему удушливая жара просочилась даже в оснащённые кондиционерами корпуса общежития, и от неё не спасали ни мороженое, ни холодные напитки, ни допустимый приличиями минимум одежды.       — Ты действительно считаешь это весёлым занятием? — Тодороки слегка приподнялся, чтобы получше рассмотреть вязь иероглифов-отпечатков, протянувшуюся между тазовыми косточками.       — Ещё бы. Не дёргайся, мешаешь, — Бакуго вытянул руку и надавил пальцем чуть ниже его кадыка, заставляя лечь обратно.       Тодороки вновь откинулся на собравшееся в гармошку одеяло, имитировавшее подушку. Слишком жарко, чтобы сопротивляться, к тому же прикосновения Бакуго оставляли на теле не только светящиеся цветным фосфором следы, но и острые уколы мурашек. Шершавые подушечки пальцев скользили по коже удивительно нежно, вычерчивая узоры — яркие новые на фоне начавших уже тускнеть. Тодороки закрыл глаза, сосредоточившись на ощущениях.       — Сейчас ты просто грёбаный шедевр, смазливая мордашка, — заявил Бакуго. Он с трудом сдерживал смех, то и дело срываясь на тихое «пффф».       Об этом способе демонстрировать хорошее настроение Тодороки узнал относительно недавно. Как и о ребячливой стороне Бакуго, иногда придумывавшего себе такие вот странные развлечения.       — Что ты там пишешь?       — Тебе понравится, — пообещал Бакуго тоном, не предвещавшим ничего хорошего.       Тодороки уже не раз приходилось изображать живой арт-объект одного взрывоопасного художника, поэтому он был готов к худшему. Беззвучно вздохнув, он приоткрыл глаза, чтобы украдкой полюбоваться Бакуго. Украдкой, потому что «прекрати пялиться, да ещё с такой дебильной рожей». Тодороки так и не понял, что подразумевалось под «дебильной рожей», но научился не попадаться. И на этот раз, разглядывая Бакуго из-под ресниц, он был уверен в бесстрастности своего лица, не подозревая даже, что оно вновь приобрело мечтательное выражение влюблённого.       Бакуго походил на человеческое воплощение лета. Выгоревшие на солнце волосы казались ещё светлее, а потемневшие от загара плечи местами уже начали шелушиться. На нём были только облегающие трусы-боксеры, в отличие от одетого в лёгкие тренировочные штаны Тодороки. Зрелище само по себе возбуждающее, а уж в сочетании с физическим контактом оно превращалось в серьёзное испытание для силы воли. Не удержавшись, Тодороки вытянул руку и кончиками пальцев провёл по колену Бакуго, такому же загорелому и соблазнительному. Траекторию движения бледных пальцев — загар не прилип бы к нему, даже если б его привязали к пляжному шезлонгу и оставили плавиться на солнышке, — повторили светящиеся серебристо-голубым неоном линии.       — Грабли убрал, а то с корнем вырву, — предупредил Бакуго, посмотрев на своё живое полотно фирменным «не испытывай моё терпение, у меня его нет» взглядом.       — Щекотно, — пожаловался Тодороки, но руку благоразумно отодвинул. — Заканчивай, я хочу сходить в душ.       Тишина.       — Кацуки?       — Потерпишь.       Бакуго сосредоточенно закусил губу, склонившись над его животом. Тодороки был уверен, что рисует тот всего-навсего черепа, члены и обведённые кокетливыми облачками ругательства, от которых перекосило бы даже распоследнего гопника. Отпечатки на коже держались не меньше получаса, что сулило Тодороки очередной сеанс лексического просвещения, без которого он прекрасно обошёлся бы. Но разве можно отказать Бакуго? В смысле, действительно нельзя — опасно для психического здоровья и целостности органов, — но в данном случае Тодороки не очень-то сопротивлялся. Ему нравилось наблюдать за Бакуго, когда тот занимался чем-то кроме тренировок, разрушений или учёбы. Пусть даже приходилось выступать в качестве модели для нецензурного боди-арта.       — Всё, надоело, — неожиданно заявил Бакуго. Потянувшись, он поднялся на ноги и направился к шкафу. — Мне пора на пробежку.       Могло показаться, что он потерял интерес к своему «шедевру», но Тодороки успел заметить несколько быстрых взглядов в свою сторону, пока Бакуго натягивал футболку и шорты. Ухмылка, сопровождавшая эти взгляды, убедила Тодороки в том, что стоит побыстрее спрятать светящуюся нательную роспись под майкой. Заставив себя игнорировать мазохистское желание изучить бранные надписи и нецензурные рисунки на теле, Тодороки начал бродить по комнате в поисках своей одежды.       — Эй, Шото, — Бакуго нетерпеливо маячил у порога, вращая на пальце брелок с черепом, — долго тормозить будешь? Мне нужно запереть дверь       — Ты не видел мою майку? — Тодороки ещё раз окинул взглядом комнату. Безрезультатно.       — С какой радости мне следить за твоими дерьмовыми шмотками? Иди так. До соседнего корпуса рукой подать.       Бакуго злорадно оскалился, прислонившись к двери и сложив руки на груди. На его абсурдное предложение Тодороки не потрудился ответить, но оглянулся через плечо, выражая молчаливый укор. Как ни странно, такой метод подействовал лучше любых слов. Бакуго издал тихий раздражённый рык.       — Возьми что-нибудь из моих вещей, геморрой ходячий. Только живо!       Выбор Тодороки пал на одну из футболок, небрежно свисавших со спинки стула. Чёрная, плотно облегающая торс, с принтом в виде, опять же, черепа. В выборе одежды и аксессуаров хозяин комнаты отличался завидным постоянством.       «Запах Кацуки», — подумал Тодороки, расправляя на плече тонкую ткань. Знакомый аромат как будто заключил его в объятия, неся ощущения спокойствия и уюта.       — Чего улыбаешься? — спросил наблюдавший за ним Бакуго.       — Футболка пахнет тобой.       Бакуго резко отвернулся и принялся возиться с дверной щеколдой, бормоча что-то вроде «опять несёт какую-то херь».       «Одновременно бесится и смущается», — констатировал про себя Тодороки. Он почувствовал непреодолимое желание крепко обнять своего парня, но был уверен, что за это получит локтем в живот. Решив довольствоваться малым, он приблизился к Бакуго со спины и оставил быстрый поцелуй на его шее, чуть ниже левого уха. После этого самым разумным было отодвинуться на безопасное расстояние, но Тодороки замешкался, вдыхая запах оригинала, чтобы сравнить с тем, как пахнет футболка. За что и поплатился.       — Не играй со мной, — развернувшись, Бакуго впился пальцами в его предплечье, удерживая на месте. — Раз уж приспичило поцеловать, то делай это всерьёз.       — Если я поцелую тебя всерьёз, то на пробежку ты сегодня не пойдёшь.       — Ублюдок, ну и самомнение у тебя, — Бакуго притянул его за воротник футболки. Обжёг взглядом и коротким выдохом: — Целуй и выметайся.       И Тодороки поцеловал. Так, как он это любил — неторопливо, тягуче, придерживая ладонью топорщащийся блондинистыми колючками затылок и толкаясь языком в приоткрывшийся для него рот. На несколько мгновений он приподнял веки, чтобы увидеть трепещущие светлые ресницы Бакуго в считанных сантиметрах от своего лица.       И — как всегда — прервать поцелуй было нелегко для обоих.       — Идём? — Тодороки вопросительно посмотрел на Бакуго, выглядящего немного помятым.       — Не мог не облапать, да? — буркнул тот. К светящимся полоскам на его колене прибавились следы пальцев, флуоресцентными цветами вспыхнувшие у основания шеи и вокруг запястья левой руки. Он распахнул дверь, пропуская Тодороки вперёд, чтобы запереть за ними комнату.       — Прости, — меланхолично отозвался Тодороки. О содеянном он не сожалел и понимал, что ворчат на него просто из принципа.       На улице они разошлись в разные стороны — Бакуго отправился топтать покрытие стадиона, а Тодороки побрёл в свой корпус. Изнурявшее горожан солнце взяло перерыв, скрывшись за высившимися на горизонте зданиями. Уже спустя пару минут Тодороки пожалел, что они не выбрались из душной комнаты раньше. Вечерняя погода оказалась почти идеальной, не хватало разве что лёгкого ветерка, способного разогнать сгустившийся воздух.       Нагревшееся за день здание корпуса ещё не успело остыть, поэтому за порогом Тодороки снова окунулся в плотную, словно вата, духоту. По дороге на этаж ему никто не встретился, так что некому было отпускать шутливые комментарии по поводу необычной для него одежды. В его комнате оказалось не менее душно, чем в гостиной и коридорах, и Тодороки пришлось сразу же расстаться с позаимствованной у Бакуго футболкой. Стянув её через голову, он пригладил волосы на затылке и машинально скользнул взглядом по своему обнажённому торсу. Бо́льшая часть узоров по-прежнему покрывала кожу светящейся паутиной.       «Скорее всего, я буду жалеть об этом», — подумал Тодороки, подходя к лаконичному стенному шкафу. Распахнув одну из дверц, он поймал своё отражение во вделанном в её внутреннюю сторону зеркале. Взгляд тут же заметался от одного рисунка к другому. Абстрактные золотисто-красные завихрения пересекались со скалящимися черепушками, поверх которых ложились силуэты то ли животных, то ли гигантских роботов. Узоры на груди с каждой секундой истончались, бледнели, тогда как кожа на животе и ниже по-прежнему красовалась плодами фантазии Бакуго.       — Грёбаный шедевр, верно, — Тодороки провёл пальцами по серии небольших рисунков, которые представляли собой силуэты гранат, бабочек… это ведь бабочки? Он склонил голову набок, чтобы взглянуть под другим углом. И здесь же очертания взрывов. Бакуго рисовал на нём черновики своего про-геройского символа?       Он задумчиво поскрёб ногтем вроде-бы-бабочку. Смотрелось мило, не то что раскинувшаяся по соседству нецензурная надпись. И рядом ещё одна, которую Тодороки не рискнул воспроизвести даже мысленно. Он надеялся не найти её, когда выйдет из душа. Время действия меток почти вышло. Было что-то печальное в том, чтобы наблюдать за их исчезновением. А ещё — что-то, подогревающее желание поскорее оставить новые следы. Именно это чувствовал Тодороки, наблюдая за спящим Бакуго в те ночи, когда они делили одну постель.       Испытывал ли его соулмейт те же собственнические, жадные чувства? Напрямую такое не спросишь, а Бакуго редко был щедр на откровения. Самое важное он держал в себе, выдавая дозированно и спонтанно, поражая Тодороки внезапными признаниями, после которых надолго переходил в режим агрессивно настроенного дикобраза.       Тихим вздохом Тодороки проводил выцветший узор-завитушку. Протянул руку, чтобы захлопнуть дверцу шкафа, но в последний момент остановился, зацепившись взглядом за ещё одну надпись, бледный след которой мерцал между тазовыми косточками, над самым поясом штанов. Иероглифы таяли на глазах, но он успел разобрать слова раньше, чем они окончательно стёрлись с его кожи.       Собственность Кацуки Бакуго.       — Подпись художника, — тихо произнёс Тодороки и закрыл дверцу, пряча отразившуюся в зеркале улыбку. Похоже, он только что получил ответ на свой вопрос.