smoke

      Калум впервые чувствует странную боль в груди на саундчеке, кажется, в Париже, когда Люк бесстыдно опаздывает, а затем появляется с вызывающим засосом на шее. — Мы кажется договаривались не менять друзей на девушек, — шутливо толкает его Майкл. — Бери гитару, ловелас.       Люк смеется, запрокидывая голову, а Калум невольно любуется острой линией подбородка и тут же сгибается почти пополам, когда снова цепляется взглядом за багровую отметину. — Хей, Кэл, ты в порядке? — заботливо спрашивает Эштон, похлопывая его по спине. — Выглядишь, ну знаешь, как будто ты сейчас откинешься. — Калум вымученно улыбается и просит у парней пару минут. Он дрожащими руками запирает за собой дверь в ванную и долго смотрится в зеркало, задрав футболку. Ребра, татуировки, все как обычно, но дышать как-то непривычно трудно, как будто… О, боже. Мысль, которую Калум всегда старался спрятать, выкинуть, в ы р е з а т ь из своей головы, вместе с яркой вспышкой боли вышла на передний план.  — Люк просто не может быть моим соулмейтом, — еле слышно всхлипывает Калум, сползая по холодной кафельной стене. — Кто угодно, только не Люк.       Он еще долго сидит на полу, до боли впиваясь ногтями в предплечья, пока в дверь не начинают барабанить. «Только не Люк», — мимоходом думает Калум, поднимаясь на ноги, — «Только, черт возьми, не Люк».       Люк стоит за дверью, в глазах плещется беспокойство и голос чуть подрагивает, когда он начинает говорить.  — Хей, бро, что случилось? — мягко шепчет он. — Ты сам не свой в последнее время.  — Я в порядке, — улыбка — оскал, голос — надлом горного льда, — все пройдет, я обещаю.       Впервые за несколько месяцев Калум зажимает между зубами сигарету, прячась на балконе. Он не хочет задыхаться от цветов в легких, он не хочет разбивать кулаки об стену, пытаясь заглушить боль в груди, он не хочет любить Люка.  — Всего одну, — бездумно шепчет он, вытаскивая из пачки, кажется, третью. — Всего одну.       Следующий приступ боли застает его врасплох, когда они с Майклом пробиваются сквозь толпу фанатов около какого-то кинотеатра. Волнующаяся и беспорядочная толпа на мгновение затихает, а затем взрывается с новой силой. Калум понимает, что он упал, лишь когда сдирает ладони об мелкие камни на дороге, и ему хочется крикнуть во весь голос или хотя бы заново научиться дышать. Он почти не помнит, как оказался в номере отеля, перед глазами мелькают лица, ладони Майкла на его пояснице, успокаивающее бормотание на ухо и вот он уже лежит на кровати, свернувшись в клубочек. Майкл молча ставит на тумбочку стакан воды и бесшумно закрывает за собой дверь, и Калум благодарит небеса за такого друга. Через полчаса Калум почти задыхается от сигаретного дыма, и когда в горле начинает неприятно жечь, списывает это на полупустую пачку. Его сердце разбивается на миллиард кроваво-пепельных осколков, когда он выплевывает на ладонь смятый лепесток тюльпана. Он выбегает на балкон и пронзительно кричит — /след догорающей звезды, последняя вспышка феникса/. Через две минуты в его дверь барабанят, и Калум запоздало думает, что день еще в самом разгаре и его, наверное, услышал весь отель.       Майкл горько вздыхает и открывает настежь большое окно и дверь балкона, а затем садится на сероватый от пепла пол рядом с Калумом.  — Я не настаиваю, но ты просто обязан рассказать мне, что с тобой происходит, — в своей обычной манере говорит Майкл, и Калум чувствует, что что-то внутри него щелкнуло и сломалось, плотину прорвало, и боль хлынула широким потоком. Он говорит бессвязно, путается в словах, переходит на крик и снова едва слышно шепчет, а когда заканчивает, то Майкл почти насильно кладет его голову к себе на плечо и поглаживает макушку и спину, как заботливая мама.  — Ты уверен, что это Люк? — наконец говорит он, когда лопатки под его рукой перестают дрожать. — Это не может быть кто-то другой?  — Спроси у него, с кем он провел сегодняшний день, — безжизненно усмехается Калум. — Или посчитай засосы у него на шее.       Нет ни одного человека, который бы не заметил, что Калум избегает Люка. Они больше не дурачатся на концертах, не выходят в одних носках за бургерами, не красят друг другу ногти ярко-фиолетовым лаком, но Калум считает, что так будет легче. В его легких растут уже где-то семь разных цветков, и каждый из них рассыпается окровавленными лепестками на кровати в его номере, и дышать труднее с каждым разом. Да, черт возьми, ни капли не легче, но Калум больше не может видеть его дурацкие скулы, дурацкое кольцо в губе и дурацкие солнечные морщинки у глаз.  — Я чем-то обидел тебя? — однажды осторожно спрашивает Люк, невесомо касаясь его плеча. — Что я сделал не так?  — Не бери в голову, — прикосновение Люка приносит почти физическую боль. — Все пройдет. Люк пожимает плечами и садится рядом.  — Мне очень нужен твой совет, — шепчет он, роняя голову на руки. — Мне тебя не хватает.  — Чем я могу помочь? — вежливо и холодно спрашивает Калум, от его голоса почти пахнет стерильностью больницы.       Люк сумбурно вываливает на него историю о том, что он никак не может найти своего соулмейта, и он перецеловал уже кучу девушек, да и парней тоже, и все не то, все не так. Калум улыбается и кивает, ощущая, как его ребра ломаются и леденеют одно за другим.  — Не знаю, бро, я не эксперт в этих вопросах, — преувеличенно бодро говорит он. — Спроси лучше Майкла или Эштона, они разбираются во всей этой любовной ерунде.       Вряд ли Люк получил дельный совет, потому что этой ночью Калум почти не спит из-за взрывов в легких, которые идут почти один за другим. Он не помнит, когда по его лицу потекли слезы, не помнит, когда зажег сигарету, зато отчетливо помнит момент, когда по неосторожности стряхнул пепел себе на руку, и боль в легких отступила на то мгновение, когда на запястье образовался красный след. Он осторожно прикладывает зажженную сигарету к предплечью и со смесью ужаса и облегчения понимает, что эта боль переносится легче, чем та, что внутри.       На одном из концертов его впервые подводит голос, и он просто кашляет и отодвигает ногой лепесток фиалки, надеясь что никто этого не заметил. Он молчит до конца шоу, а его соло подхватывают фанаты или кто-то из ребят, и он чувствует липкие тревожные взгляды, которые бродят по его плечам.  — Я, кажется, больше не могу петь, — шепчет он Майклу, когда они сидят в гримерке. — Слишком мало воздуха. Тревога в глазах Майкла впервые перерастает во что-то гораздо большее.  — Ты должен сказать Люку, — шепчет он в ответ. — Или сделай операцию, тебе ни к чему этот цветник. Калум задумчиво кивает и шипит, как больной кот, когда Майкл хлопает его по руке. Майкл фыркает от смеха, а затем давится своим же смешком и быстро задирает рукав толстовки.  — Твою мать, — хрипит он, обводя взглядом созвездия алых ожогов. — Скажи Люку, или я скажу.  — Не надо, — испуганно подпрыгивает Калум. — Майкл, пожалуйста. Майкл лишь хмыкает и переводит тему, а Калум еще долго пытается унять трясущиеся руки.       Калум почти не выходит из номера, потому что каждое движение отдается болью в груди, а в глазах темнеет от недостатка воздуха. Он уверен, что его легкие почти полностью забиты цветами. Он больше не курит, но пачки сигарет все равно пустеют одна за другой, а на его руках и бедрах больше нет живого места.       Впервые у него не получается вдохнуть, когда он в очередной раз с садистким удовольствием наблюдает, как над коленкой расцветает ожог. Калум сползает с кровати и бьется на полу, как рыба, выброшенная на берег, но вдохнуть получается лишь через бесконечную минуту, когда ему уже кажется, что он теряет сознание. Осознание происходящего приходит медленно, осколками складываясь в единую картинку.  — Я умираю, — как-то вяло и пусто шепчет он, уткнувшись лбом в пол. — Я, блять, умираю.       За следующую неделю Калум не смог вдохнуть еще пять раз. Он начинает отмечать в заметках, когда и как это происходит, продолжительность приступа, и с болью замечает, что раз от раза он проводит без воздуха все больше времени.       Люк выбивает дверь в его номер, кажется, ногой, и хватает его за плечи, впечатывая в стену.  — Какой же ты придурок, — Калум впервые видит Люка таким злым. — Ты вообще соображаешь своей головой?  — Ты о чем? — хрипит Калум, чувствуя, как ожоги на плечах пульсируют под пальцами Люка. — Это не я неправильно настроил твою гитару, если ты про это.       Люк закатывает глаза и наклоняется вперед, больно кусая его губу. Его губы похожи на первую сирень весной, переливающиеся созвездия и банановое молоко, и Калум хочет улыбнуться, но с ужасом понимает, что земля уплывает у него из-под ног.       На мгновение он открывает глаза и обнаруживает себя на каталке в местной больнице. Лампы проплывают над головой с бешеной скоростью, а в его запястье крепко вцепились пальцы с облупившимся лаком на ногтях.  — Люк, — выдыхает Калум, снова чувствуя жжение от недостатка воздуха.  — Прости меня, — слышит он, прежде чем снова закрыть глаза.

***

— Я облажался, — шепчет Люк, сползая по стене в больничном коридоре. — Я, блять, убил Калума. Из его груди, кажется, куда-то исчезло сердце, оставив на своем месте ужасную дыру с рваными краями, и Люк плачет и бьется о стены, как тигр в клетке, не позволяя увести себя.  — Это неправда, скажите, что он открыл глаза и все будет хорошо, — ревет Люк. — Я вам не верю, пустите меня к нему. — Пойдем, Люк, Калума больше нет, нельзя ничего изменить, — шепчет Эштон, размазывая по щекам слезы. — Пожалуйста, идем отсюда.       Люк выдыхается через сорок минут, безжизненно повисая в руках Эштона и Майкла. Он пробирается в номер Калума, впервые замечая цветочно-пепельный ковер у кровати. Он кричит, кричит, кричит, пока голос не садится, а в горле будто застряли гвозди, и падает у перил балкона, больно ударяясь локтем.  — Прости меня, — шепчет он, захлебываясь слезами. — Прости, прости, прости, я так виноват, я такой идиот, я убил тебя. майклу кажется, будто его мир трещит пополам, когда люка находят на заднем дворе отеля, будто уснувшего на тротуаре.