королева

Джагхед сразу понимает, что это она. У Змеев кожа одинаковая, местами потёртая, но неизменно грубая, под стать их душам, на спине лукавые искристые глаза тотемного животного ужас наводят, но Джонс вроде как по праву рождения может не бояться скользких парней и девушек со взглядами внимательными, придирчивыми, сверлящими. У них неизменный налёт дикости и обособленности ото всех — они друг к другу жмутся привычно, щетинясь наружу заточенными остро лезвиями швейцарских/армейских/перочинных ножей. Они все на первый взгляд — шипящий, движущийся клубок, в котором то и дело промелькнёт чья-то спина особенно холёная, отмеченная знаком верности, но она выделяется — среди стекляшек подлинная жемчужина с ровной улыбкой заправской стервы. И Джагхед тут же узнаёт её — Веронику Лодж. Она буквально сверкает-искрится, насыщенно-бордовые губы по привычке облизывая. В ней показного — ни на йоту, но глаз не оторвать, и Джонс с трудом поворачивает резко в сторону, чтобы не провалиться под лёд её глаз. Сердце колотится так, будто он у самого края крутого обрыва имени её от смерти спасается. Джагхед не глядя садится за свободный стол спиной к Змеям, максимально вжимаясь в столешницу с грязными разводами, стараясь слиться с серой глянцевитостью Саутсайда, но тут все знают, кто он, и им причудливо не наплевать. Чёрт. На подносе что-то похожее на курицу недожарено, а овощи разварились, превратившись в клейкую смесь, но Джагхед всё равно не голоден — впервые в жизни. Он чувствует на себе её цепкий взгляд, и все внутренности к позвоночнику липнут, сами себя пожирают, стремясь самоустраниться, лишь бы в жар и холод попеременно не бросало, а пульс истерически в горле не бился, стремясь сквозную дыру в Джонсе проделать. Джаг и без того от безукоризненной целостности далёк, а теперь ещё и по крупицам теряет самообладание, и навязчивой мантрой самому себе твердит «не оборачивайся, не оборачивайся, не оборачивайся». Вероника сотрясает его мир, слегка касаясь ноготками стола у его локтя. Для него — грому подобно, а она по-кошачьи грациозно опускается напротив. Джагхеду недюжинной выдержки стоит не шарахнуться в сторону от мускатного аромата едких духов, и Вероника еле заметно прищуривается, будто насквозь видит, каждую мысль чёрным по белому читает. Джонс выпрямляется, стараясь выглядеть смелее, взглядом ей вызов колкий бросая, но тонкая иголка крошится об алмазный лёд королевы тьмы. — Привет. Я Вероника Лодж. Не хочешь подсесть к своим? Джагхед ждёт откровенно уничтожающих взглядов, высокомерных изгибов идеальных бровей, выставленных в проход, будто ненарочно, изящных шпилек, от которых взгляд невольно ползёт вверх по обнажённой ноге к краю откровенно короткой юбки, глубоких вырезов или таких округлых, дразнящих, от которых аутсайдеров вроде него в дрожь бросает. Джагхед этого вдоволь насмотрелся с огненной королевой Шерил Блоссом, которая есть воплощение царственной наследницы, желающей казаться большей сукой, чем есть на самом деле. Джагхед ждёт — секунда в секунду, что Вероника свергнет всех идолов, поставит на колени, потому что может; Джагхед давно втайне тяготеет ко льду. Но Вероника приветливо улыбается, не стреляет глазами, не жалит, чтобы низвернуть к носкам туфель. На ней и не туфли — сапоги до самого колена на шнуровке, которую распутать невозможно. Футболка с Led Zeppelin, затёртая практически до нечитаемости надписи, обнажает только ямочку между ключицами, которую Джагхед в ступоре несколько секунд сверлит хмурым взглядом, прежде чем выдохнуть такое простое «нет», которое стоит ему титанических усилий. — У нас на юге всё сложнее, чем на севере, — продолжает Вероника, складывая локти на стол так не по-королевски, что Джагхед забывает, как дышать, то ли от удивления, то ли от возмущения. — Здесь, чтобы выжить, нужно найти себе стаю. Волк-одиночка внутри Джонса давится протяжным воем, который в глазах всегда холодком сквозит. — Я не командный игрок, — с обычными интонациями саркастичного и скептичного мальчишки отзывается Джагхед. — Спасибо за приглашение. — Никто не заставляет тебя вступать в банду, — не отступает Вероник и инстинктивно поправляет воротник куртки. Джагхед замечает хвост юркой змейки, украшавшей смуглую кожу, и что-то колким эхо отдаётся в его пустой груди. — Никто не хочет, чтобы это лицо разукрасили синяками. Вероника нападает без предупреждения, он не успевает отстраниться, отшатнуться, чтобы с грохотом встретиться спиной с холодным полом. Она касается его чёлки самыми кончиками пальцев и очерчивает в воздухе овал лица — Джагхед даже сквозь плотную ледяную оболочку коронованной властительницы чужих сердец чувствует острую пульсацию человечности. Вероника — это всегда нечто большее, чем просто внешность. — Это угроза? — по привычке сощурившись и исподлобья глянув на девушку, обороняется Джагхед совершенно неправдоподобными интонациями рассерженного льва. Вероника улыбается, легко и понимающе, и только по носу не щёлкает, как маленького мальчика. Поднимается, делает пару шагов и почти касается бедром его плеча. Кожаная юбка местами трещинками идёт и целомудренно обнажает только полоску в два пальца над округлыми, идеальными коленками. Джагхед вынужден смотреть снизу вверх, и он только теперь чувствует, что всё на своих местах. — Идём со мной, — говорит Вероника покровительственно, так, чтобы услышал только он. Она протягивает руку, изящную, не изуродованную реальностью, в которой простым смертным приходится работать, чтобы выживать. — Хочешь повести за ручку, как ребёнка? Тогда меня уж точно побьют. Джагхед держится — для него королевам противостоять не впервой, но от взрывной огненной волны намного проще защититься, чем от лёгкого дыхания льда на загривке, такого, который цепную реакцию дрожи и будоражащего волнения пускает по всему телу. Вероника наклоняется к нему, и Джагхед задыхается в мускате, который враждебно поглощает клетка за клеткой, получая вид на жительство в мыслях. Джагхед думает, что такую смерть патологоанатом вправе назвать «сладкой, но терпкой». — Пока я рядом, никто не посмеет тебя тронуть. Вероника легко тянет его за нагрудный карман, и Джонс теряет контроль над телом — встаёт и идёт, увлекаемый мускатом и улыбкой, за которой никакой фальши, только тонкий расчёт. Он успевает подцепить рюкзак — пальцы другой руки заключены в её хватке, сильной и уверенной. Джагхед невольно краснеет, но справляется с желанием втянуть голову в шею, порывисто выпрямляется, готовя самый тяжёлый и вызывающий взгляд для каждого, кто сейчас его фигуру насмешкой прошивает насквозь. Но никто не смотрит. На входе его каждый изучает придирчиво, готовится напасть, как на болезнетворную бактерию, но королева принимает его при дворе, отмечая особой милостью, мгновенно встраивая бракованную деталь в отлаженный механизм. Вероника будто бы читает его мысли — оборачивается и улыбается, из рук пленника не выпуская. — Я же говорила. Джагхед дышит мускатом — самая лучшая смерть. К чёрту Шерил Блоссом — Джагхед присягает новой королеве.