Частица дня, единица ночи

***

После захватывающего утреннего знакомства я минут полчаса приходил в себя, точнее, старался придать себе вид беззаботный и придурковатый, поскольку дорога моя вела к кабинету заведующей — так, хотел уточнить, те ли это самые «надежные руки», которые она мне давеча посулила. Что ж, придурковатость была достигнута, насчет беззаботности не уверен и по сей день, но выяснить главное удалось — Касеи-сенсей подтвердила, что да, блистательный Урахара-сенсей, когда-то профессор Токийского университета, доктор медицины и автор херовой тучи научных работ и каких-то мудреных изобретений, в самом деле принял приглашение нашей богоспасаемой больницы. И в самом деле будет опекать бывших пациентов горемычной Мицуи-сенсей, в том числе и меня (я бы даже подумал, что ради меня все и затевалось, но тогда я отмел эту версию как фантастичную, а теперь, как вы догадываетесь, уже сомневаюсь). Количество научных работ и патентов, а также ученая степень и звание меня сразу смутили — мне показалось, мой новый врач довольно молод, едва ли намного старше меня. Подумал, что похоже на американское кино, где 20-летняя красивая блондинка непременно окажется мировым экспертом по ядерной физике и квантовой механике, а также будет в совершенстве владеть семью языками, а также всеми основными видами огнестрельного и холодного оружия, а также будет водить не только тривиальный автомобиль и мотоцикл, но и карьерный самосвал, заводской погрузчик, вертолет и космический корабль. Вспомнив о том, что Урахара-сенсей тоже красивый блондин, я чуть было не фыркнул вслух, но сдержался, зато сделал в уме пометку попросить Чхве-сан накопать информации побольше и поконкретнее. Касеи-сенсей тем временем объявила, что мой драгоценный доктор пока что принимает дела у Мицуи-сенсей, а со мной предметно пообщается уже вечером, и тонко намекнула, чтобы я выметался и шел себе завтракать. Я кротко поблагодарил ее и был таков. — Ну как? — Пиздец. Мы с Когами сидели в столовой, как всегда, рядом, а диалог наш был обязан своей краткостью тому обстоятельству, что вокруг находилось еще множество людей, с которыми я совершенно не был настроен делиться своими впечатлениями от моего нового врача. Во многом потому что меня самого они не радовали, я никогда не любил выставлять напоказ свою слабость, вот если бы он оказался экзальтированным фанатиком, как Ханамидзу, или законченным невротиком, как Мицуи, я наверняка бы не отказал себе в удовольствии пройтись по нему парой хлестких фраз. А так адресовать нечто язвительное я мог только самому себе — все это я высказал Когами двадцатью минутами позже, когда мы спустились в курилку, и он удивленно приподнял брови: — Ты вообще-то выглядишь скорее рассеянным, чем удрученным. — А что, уже заметно, да? — Заметно что? Надо же, он не прикидывался, может, и правда все не так плохо и не так очевидно стороннему наблюдателю? Я перевел дыхание, все-таки это было серьезное дело, я собирался признать это вслух, нет пути к отступлению. — Видишь ли, Когами-тян, я влюбился. — С первого взгляда, что ли? — поддел он меня. — Ну да. От такого неожиданного прямодушия мой друг растерялся и уставился на меня с уже нескрываемым изумлением, а потом — впрочем, я ожидал этого — с недоверием. — А что в нем такого особенного? — Всё! — я даже руками развел для убедительности, и Когами нетерпеливо нахмурился, ожидая подробностей. — Он ослепительно, сказочно прекрасен, как бессмертное воплощение идеи красоты, он определенно сошел с небес, чтобы осенить своим безжалостным карающим светом эту убогую обитель умалишенных, у него такая улыбка, словно за его спиной вот-вот раскроются белоснежные крылья, у него такая белая холодная кожа, словно он — изваяние древнего бога, выточенное из мрамора и ожидающее теплой крови жертвоприношений… — И жопа как памятник ньютоновскому открытию. Окей, а глаза у него как что? Вот засранец, уничтожил весь мой возвышенный настрой своими смехуечками да пиздахаханьками. — А глаза как глаза, серо-зеленые какие-то. — Как гранитная стела на твоей будущей могиле, — Когами ухмыльнулся и закурил. Что ж, в чем-то он был прав, и я закурил тоже. Предмет нашего разговора попался нам на обратном пути — Урахара поздоровался с Когами и коротко кивнул мне, и я вспомнил обещание Касеи-сенсей о предметном общении, однако помечтать о вечерней встрече не удалось, потому что мой друг неподвижно застыл посреди коридора, напряженно вглядываясь, ну да, в удаляющуюся спину моего врача. И выражение лица его при этом мне совсем не понравилось. — Что такое, Когами-тян? — У этого типа походка убийцы, — процедил тот сквозь зубы. — Кто это? Вот так номер, подумал я, чтоб я помер. — Прости, я правильно тебя понял? У Урахары походка убийцы? — Так это был он? — Когами взял меня за плечи и встряхнул, я икнул от удивления и вытаращил глаза, всем своим видом показывая, что ничего не понимаю. — Послушай, выбрось из головы весь этот бред про любовь, он слишком опасный человек и это плохо кончится для тебя. Ты должен быть настороже и никогда не расслабляться при нем. — Да почему? — Да потому что с такой походкой, с такой пластикой может двигаться только убийца, причем профессиональный, ну там, киллер, спецназовец на задании, я таких за свою жизнь достаточно навидался! А никак не мирный врач-психиатр… — Ну и что? — я беззаботно пожал плечами. — Я тоже кучу народа положил, если подумать. — А то, что ты… да ты даже не маньяк, убиваешь по вдохновению и велению своей левой пятки. А он — потому что надо, кого прикажут, того и грохнет без тени сомнения. Вот, например, тебя. — А зачем так сложно, закатать мне в вену яд может и медсестра, делов-то. — Не знаю, — Когами нахмурился, — я бы не послал за твоей головой непрофессионала. Не знаю. Но если ты не оставишь свои дурацкие любовные затеи, а я подозреваю, что не оставишь… — Как хорошо ты меня изучил, оказывается. Когами закатил глаза, потом посмотрел без тени юмора (и без тени одобрения, само собой). — Так вот, если из этого что-нибудь выйдет, то при случае спроси его, сколько человек он убил за свою жизнь. Уверен, ответ тебя неприятно удивит, — он подумал немного, что-то прикидывая в уме, и неохотно добавил: — Хотя кто тебя знает — может, наоборот, локти сгрызешь от зависти. — Почему локти? — только и спросил я. — Потому что знал бы ты, что будет с кем посоревноваться, выреза́л бы всех подряд, кто тебе не нравится, а не жалких полдюжины человек. Все, отстань от меня с трупами, давай поговорим про любовь и цветочки. А хотя нахуй любовь, мне ж теперь каждый день про нее слушать. Я ухмыльнулся, потому что он был прав. — Тогда давай про цветочки. ---------------------- Intermission — альбом Dio 1986 года