Её бремя

Керкира чувствовала жар. Противный, липкий, похожий на вкус подгнивших фиников. Он исходил отовсюду — от небольших масляных светильников, от горящих благовоний, от пара, проходившего в трубах под полом, от летнего солнца, раскаляющего крышу, а самое главное, от тела этого жиреющего старика Пия. Впрочем, он-то искренне наслаждался происходящим. Этот фарс продолжался не больше пятнадцати минут, а Верховная Жрица уже устала больше, чем иной раз после всенощного танца. Старый развратник, наконец, поддался, и она поспешила изобразить божественное вдохновение. На грани обморока это удавалось особенно легко. Вырвавшись из липких пальцев, Керкира поднялась на ноги и дважды хлопнула в ладоши. Большие деревянные двери, выкрашенные свежей синей краской, открылись, впустив вместе раскалённым воздухом двух стражников в бронзовых панцирях и шлемах с масками, закрывающими всё лицо, и нескольких слуг в белоснежных хитонах. Стража встала у дверей, а слуги стали облачать госпожу в домашние одежды. Керкира обратилась к всё ещё лежащему в недоумении старику: — Возрадуйся, о Пий, тиран Науксата, города величественного и могущественного, богиня сочла тебя достойным прикоснуться её извечной мудрости. Женщина выдержала паузу, повернувшись к нему спиной. Она знала, что старик стремится занять какое-нибудь более благоговейное положение, знала, что он стыдится и не может прикрыть свою наготу. Как быстро из владык они становятся всего лишь людьми. — Ты вопрошал, что делать с многими тысячами несчастных душ, беглецов, собравшихся в твоих владениях для защиты и крова? Твой город не может всех принять и прокормить, а люди всё прибывают. Богиня отвечает — снаряди корабли, десятки кораблей, найми опытных капитанов, и отправь людей через Пролив вдоль берега до Дальнего моря. Там они построят новый полис, вырастят виноград и пшеницу, защитят земли от варваров и будут присылать тебе те товары, которых скопится у них в излишке. Керкира замолчала, прислушиваясь к реакции. Старик долго обдумывал услышанное, пока, наконец, не заговорил: — Благодарю, госпожа! Я уже боялся, что богиня потребует кормить этих дармоедов, пока война не кончится, а мне и так содержать город не за что, пришлось увеличить налоги, а… Сочтя произведённый эффект удовлетворительным, Жрица жестом отстранила от себя слуг и обернулась к Пию через плечо. — Что же касается платы… — она всегда любила этот момент. Глаза старика округлились, слова застряли в горле. Он знал, что может последовать за обрядом. Они все знали, но всё равно шли к ней, за советом, за помощью или влекомые страстью, как мотыльки к ночному огню. И каждый раз следовала расплата. — Богиня милостива к тебе. От тебя потребуется только... мизинец. — Моя госпожа… Владычица… — и все они пытались от неё ускользнуть. — Владычица? Я не знала, что вольный полис Науксат уже вошёл в состав Срединного Царства. — Керкира улыбнулась ему холодной улыбкой правительницы, а после кивнула страже. Они подняли тирана и повели прочь из зала. За этим и нужны были маски на шлемах — любой воин во дворце отныне мог стать палачом.     Царица позволила слугам проводить себя в комнату для ритуального омовения. Там её ждал роскошно украшенный бронзовый чан, наполненный водой температуры человеческого тела. Хотя сейчас Керкира предпочла бы окунуться в леденящий поток горного ручья. Она умывалась однажды такой водой, в далёкой стране за морем. Это не была приятная поездка, но мысли о дрожи, пробегающей по телу от холода, принесли облегчение. Опустившись в чан, женщина жестом отстранила слуг, уже бросившихся было отмывать её, и закрыла глаза. Это была игра, которую она придумала ещё в детстве: если долго не смотреть, то можно почувствовать, как вода забирает твои мысли и тревоги. Но на этот раз опутавшее её напряжение не желало растворяться вместе с маслами и потом. Подождать ещё немного? Или… Керкира попробовала сделать глубокий вздох, но он вышел порывистым и жалким. Тогда она тихо позвала: — Талия! Звук шагов, прикосновение мягких рук, а после — едва касающееся слуха: — Да, моя госпожа? Девушка начала растирать тело своей царицы губкой, мягкими, но уверенными движениями. К Талии вообще подходило слово «мягкий» — она говорила мягким голосом, улыбалась мягкой улыбкой, у неё были мягкие волосы, линии тела, вопросы и суждения. — Говори. — Боюсь, я не совсем вас понимаю, моя госпожа. Иногда она бывала слишком мягкой. В дни как сегодня Керкире был нужен прямой и простой ответ, но от этой девушки такого было не дождаться. — Тебе всегда есть, что сказать, просто ты держишь это при себе. Однако я заметила, ты не одобряешь участь Пия? — Ни в коем случае, моя госпожа. Я просто волнуюсь, не затаит ли он на нас обиду после такого жестокого обращения. Талия закончила омывать руки и плечи царицы и перешла к груди. Керкире нравилось, как знакомые ладони смывают с неё чужие поцелуи и касания. — Возможно, богиня хочет, чтобы люди вспомнили, что никто не защищён от её милости или гнева, даже самые могущественные и богатые. — Но моя госпожа, вы же знаете… — Знаю, знаю. — прервала её Керкира со смехом в голосе. — И ты когда-нибудь мне расскажешь, как такая безбожница оказалась в Храме. Женщина услышала вдох у себя прямо над ухом, как будто бы Талия хотела что-то ей прошептать, но потом передумала. Она едва удержала себя от того, чтобы открыть глаза и взглянуть на девушку в этот момент. Но нарушить игру не посмела — если вода примет твои тревоги, то взамен она шепнёт тебе какой-нибудь сюрприз. Талия же сказала: — Люди винят в своих бедах богов, когда не остаётся других людей, которых можно было бы обвинить, моя госпожа. — А за свои победы они кого превозносят? — Обычно только себя, моя госпожа. Теперь Талия перешла к ногам Керкиры. Той пришлось опуститься в воду до самой шеи, соблазн окунуться с головой стал неимоверно велик. — Значит, богиня мудро поступает, что берёт за свои дары такую большую плату. Это удержит Пия от того, чтобы забыть, чей совет уберёг его от двух бед. — От двух? — Участие в затее моего двоюродного брата ударит по его карману не меньше, чем содержание беженцев. — Моя госпожа, позвольте, — Талия стала обтирать её мягкой глиной, которая смывалась вместе со всей грязью на теле. — Я боюсь, что на Птерелая могут не подействовать такие доводы. — Могут. Так давай помолимся, чтобы жажда выгоды возобладала у Пия над страхом. Талия ничего не отвечала, а Керкира не стала дальше допытываться. Разговор не принёс желанного облегчения, а только укрепил неуверенность. Постепенно тёплая вода и мягкие руки убаюкали жрицу. Она провалилась в дремоту — не ту сладкую, от которой набираешься сил, а ту, от которой просыпаешься ещё более усталым. Ей виделись ступени Храма, серые одежды, лицо её брата. Слышался плач и звуки погребальной песни. Кто-то звал её по имени: — Керкира! — это была Талия. Жрица открыла глаза и увидела обеспокоенное лицо служанки над собой. — Птерелай уже прибыл. С усилием собрав растёкшиеся мысли, Керкира осознала, что ей говорят, и ответила: — Тогда передайте ему, что я уже уехала… поминать отца. С остальным разберётся Управитель. Если братец хочет застать её врасплох, пусть наберётся наглости прервать ритуальный танец.