Фантастика и барбариски

я рад, что на свете есть расстоянья более немыслимые, чем между тобой и мною. Бродский.

***

Модестас абсолютно не верит в чудеса, но происходящее только чудом и кажется. Он, конечно, знал, что победа на Олимпиаде должна хоть немного умалить его грехи, но одобрение от Советского правительства на его поездку домой выходило за рамки реального и было чем-то чересчур фантастичным. Паулаускас всегда предпочитал фантастику любым другим жанрам литературы. Когда Гаранжин в присутствии команды оглашает эту новость на весь спортивный зал с протёртыми полами и нуждающимися в покраске стенами, она отдаётся эхом где-то под недавно побелённым потолком и в мыслях каждого игрока. В мыслях Модестаса и Сергея — пожалуй, чуть дольше остальных. Модя срывается в раздевалку практически мгновенно, не обращая внимание на оставленных позади товарищей, ошарашенно переглядывающихся между собой; вещей у него мало, на квартиру надо заскочить разве что за бритвой и красивым серым костюмом, который так нравится маме. Паулаускас начинает лихорадочно собираться и снимает майку со знаменитым номером 5, но моментально замирает, обнаруживая в дверях Белова, облокачивающегося на косяк и сложившего руки на груди. Сергей молчит. Обводит притворно придирчивым взглядом ярко-красную спортивную сумку в ладонях Модестаса, резко очерченную подвздошную борозду, распахнутый шкафчик и плотно сжатые челюсти (намеренно избегая глаз). — Удачной дороги, — голос отдаёт сибирским холодом, и этот лёд медленно пробирается по оголённой коже, покрывая её мурашками. Белов по привычке немногословен, но Паулаускасу и этого непозволительно достаточно. Он не ждёт большего — знает, что Серый не планирует ждать его. Кивают они друг другу преувеличенно сдержанно, будто прощаясь навсегда.

***

Белов ведёт мяч с обжигающей яростью (почему его так злит отъезд дурацкого Паулаускаса?), не замечая ничего, и расфокусированное зрение ожидаемо подводит: локти краснеют, обдираясь о скользкий пол, а колени снова ноют от очередного удара. Бестолковый Модестас умудряется причинять ему боль, даже не находясь рядом. Хотя и в его присутствии не легче. Его глупейшее стремление всегда и во всём быть правым, доказывая это сердитыми спорами, криками на повышенных тонах и чистейшей досадой на окружающих, когда-нибудь сведут в могилу. Пока правда неясно, кого именно — самого Паулаускаса или связавшегося с ним на свою беду Сергея. Он — долбанный спасательный круг. Приблизительно в равной мере для Модестаса и для враждебно настроенного мира. Сейчас же мирозданию определённо не по душе Белов: организм отказывается слушаться, в голове сущий бардак, через десять дней очередная игра, а безответственный капитан сваливает из страны, оставляя сборную на произвол судьбы. Дурное, злое дежавю. Обиднее всего было даже не в тот раз, когда он готов был уехать накануне Олимпиады, а когда решительно развернулся и скрылся после их внезапного поцелуя. Это случилось в Мюнхене сразу за победным броском Сашки: Модя торопливо увёл плачущего Серёжу с баскетбольной площадки и эмпирическим путём выяснил, что успокаивается тот исключительно фактором неожиданности. Ни одна стандартная фраза, ни одно банальное движение не оказало такого воздействия, как осторожное прикосновение губ. Модестас и сам уже не помнит, почему вдруг решился на это. Просто некоторым взбалмошным идеям следовать удивительно легко, просто наблюдать за страданиями Сергея до одури невыносимо, просто между ними едва ли сантиметров восемь, просто свидетелей не было, а значит, дозволено если не всё, то приблизительно всё. Белов поражённо застыл, опустив веки лишь спустя пару секунд, убедившись, что Паулаускас не собирается отстраняться. Жёсткие усы чуть кололи, но Моде было безразлично: Серёга ведь перестал биться в истерике. А потом он ощутил прохладные пальцы на своей разгорячённой шее и вскочил, смотря на друга как на тотального незнакомца. Слишком быстро, слишком (не)правильно, слишком непривычно — прокручивал оправдания в голове не в силах выбрать подходящее. Модестас сбежал из полуосвещённой раздевалки, тщетно убеждая себя, что не от страха. Сейчас ему опять страшно. Ждать поезд на Белорусском в одиночку, наверное, не самая блестящая его идея, с недавних пор одиночество ему в принципе претит, но до отправления остаётся всего девятнадцать минут, и необходимость искать по карманам билеты, паспорт и разрешение на выезд заглушает всякие сомнения. Пухленькая проводница проходит мимо полупустых купе с фразой «Провожающих просьба покинуть вагон», и Паулаускаса пронзает горькое как редька сожаление, что лично его никто не провожает.

***

Они прибывают на станцию в Вильнюсе ровно в четыре тридцать шесть утра, и рассветная дымка мягко обволакивает здания, деревья и путешественников с нагруженными сумками, сглаживая изгибы. Никаких чётких очертаний, дикое смешение кричащих цветов, смятение пассажиров — всё это выглядит будто наскоро написанная картина какого-нибудь неизвестного художника из российского захолустья. Модестас вдыхает литовский воздух и спешит на автобус: до родного города ехать ещё часов пять, но сердце уже заходится в резвом ритме от знакомых зелёных пейзажей и привычных возгласов никогда не спящих таксистов. Паулаускас кардинально не понимает, чего боялся, и поразительно воодушевлённо ждёт возвращения в отчий дом. Старшие братья и сестра подшучивают над каждым его действием, едва он переступает порог. Мать восхищается тем, как он возмужал, на кухне в духовке запекаются пирожки с картошкой, а лёгкий летний ветерок треплет кружевные занавески цвета слоновой кости — полное соответствие идеальному сюжету приезда обратно, на родину. Вечером он самостоятельно отправляется на прогулку по Клайпеде и ловит себя на чертовски предательской мысли: он больше не чувствует себя здесь как дома. Это ощущение сбивает с толку и раздражает одновременно, потому что ещё пару часов назад всё казалось безупречным до мельчайших подробностей, но себя не обманешь. Долгожданная Литва непредвиденно кажется серой, скучной и невыразительной. Теперь тут категорически всё чужое: улицы, площади, здания, запахи, люди. Особенно люди. Модестас отказывается признаваться себе в том, кто виновник этих эмоций, но разочарованно вспоминает о дате, проставленной на обратном билете, потому что твёрдо убеждён: две убийственно долгие недели в этом городе и в этом окружении он не вытерпит.

***

Белов отлично помнит, что на самом деле Паулаускас родился в городе Кретинга, — увидел мельком в паспорте, когда пересекали какую-то границу во время многочисленных зарубежных соревнований, но символичное название врезалось в память (сразу становится кристально ясно, почему Модя такой кретин). Сергей безуспешно пытается не задаваться вопросом «как там Модя», и порывистое осознание, что в его мыслях он больше не серьёзный и угрюмый «Модестас», застаёт врасплох. Он не может понять, в какой момент произошло это странное замещение, но по необъяснимым причинам не имеет совершенно ничего против. Белов тихонько произносит это сокращение имени Паулаускаса, и оно перекатывается на языке подобно любимым с детства барбарискам (бабушка всегда баловала маленького Серёженьку). Сказать по правде, он никогда не считал себя сладкоежкой, но карамель неизменно была его слабостью. Ему жутко любопытно, какая в Литве погода, что за ужином рассказывает отец Моди, понравились ли его родным привезённые из Москвы и Мюнхена гостинцы и, самую малость, думает ли он о команде. Думает ли он о Серёже. Потому что сам Белов не в состоянии выкинуть Модестаса прочь из головы, и Господи, может, это смертельная болезнь? Настолько уникальная, что распространена обычно у несчастных баскетболистов с больными коленями и встречается только у одного человека на почти четыре миллиарда населения планеты Земля. Интересно, а какими методами и препаратами можно снизить влияние Паулаускаса? Интересно, а хочет ли Серёга от этого лечиться? (Ответ скорее склоняется к «нет», чем «да».)

***

Паулаускас прощается с семьёй слегка смазано: он всё-таки не сдержался и обменял билет, пробыв в Клайпеде всего-навсего трое суток. Ему жаль расстраивать соскучившуюся маму, но душа упорно тянется назад в Москву — сияющую всем спектром цветов, непредсказуемую, обещающую укрыть в своих переулках и напоследок вывести из этого проклятого лабиринта растерянности. Кожу раздирает желание заставить состав мчаться вдвое, втрое, вчетверо быстрее, но выходит лишь коротать время сборником научной фантастики и дрёмой на неудобных полках, явно непредназначенных для спортсменов ростом под два метра. На вокзал поезд приезжает в разгар дня, людей вокруг отвратительно много, и солнце печёт так сильно, что мороженое в крохотных ручонках детей тает с космической скоростью. Затекшая шея мешает ориентироваться в толпе, и недовольство нарастает с каждой секундой. Тепло исходит больше от нагретого асфальта, и Модестас, отчаянно ненавидящий жару, старается прокладывать маршрут по тенистым аллеям и бульварам, торопясь в родной спортивный зал. До тренировки буквально полчаса, он до безумия боится опоздать. Белов отрабатывает ведение, когда Паулаускас влетает в помещение, роняя сумку на пол. На лицах всей команды удивление (Ваня с Сашей многозначительно переглядываются), и только у Серёги — недоумение. Преодолевая половину зала, рывком делает пас на доверие (Модя, разумеется, ловит) и с вызовом произносит: — Вернулся, значит. — Ещё бы, вы же тут без меня не справитесь, — отвечает, не задумываясь, нисколечко не беспокоясь о тренере и подразумевая, естественно, всего-навсего одного человека, и смотрит прямиком в голубые глаза. Потому что видит: Белову плевать на игроков рядом ровно в той же мере, что и ему самому. Серёжа заключает его в объятия неожиданно стремительно и прижимает к себе сильнее, так, что Модя слышит запах его тела и понимает: вот теперь-то он наконец дома.