Ты есть моя душа

POV Миша

      Я в который раз открываю глаза, вокруг пустая квартира, где слоняюсь из угла в угол вот уже недели две, позабыв обо всем. Хотя нет. Я не могу так сказать. Я помню твои глаза такие голубые, такие глубокие; и твой последний взгляд: холодный и убивающий.

*приблизительно две недели назад*

Настроение ни к черту, сегодня узнал, что попал под сокращение. Да и дома одно сплошное никак. Ты стал ненастоящим: все меньше улыбаешься мне в ответ, уходишь от разговора, отнекиваешься от предложений куда-то выйти. После того, как я усну, выходишь во двор, садишься на лавочку и долго куришь. Ночами напролет. Несколько раз меня пробуждало твое отсутствие, я начинал тебя искать. И находил. Смотрел из окна. На раз пятый не выдержал. Вышел. Благо весна. Конец апреля, на улице как никогда тепло, и мне не надо волноваться за твое здоровье. Подошел сзади, обнял, а ты только от испуга выронил сигарету и фыркнул на меня: — Миш, я не настроен разговаривать и что-то выяснять. Наверное в этот момент я был похож на ребенка, я сел рядом и смотрел на тебя, широко раскрыв глаза, и искренне не мог понять, что я или кто-то другой сделал не так. Может сама жизнь? Дань, ты расскажи, я пойму, я помогу, я сделаю все, что в моих силах. Да блин, я сделаю ВСЁ! Ты больше не проронил ни слова, выкурил еще одну сигарету (хотя знаешь, что я этого не люблю; я бы сломал ее, как делал всегда, если бы не был уверен, что вместе с ней порвется и последнее, что нас связывало). Потом ты просто встал и ушел домой, даже не обратившись ко мне, не позвав за собой. Ты поднялся и зашагал к подъезду, открыл дверь и растворился в его темноте. Однажды я нашел в кармане записку: «Я не знаю, что происходит со мной. Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ПРОИСХОДИТ С НАМИ». После этого тебя не было дома несколько дней. Позвонил Дима, сказал, что ты у него. Но вот ты вернулся полторы недели назад вроде живой, вроде прежний. Но, как оказалось, твоей «прежности» хватило лишь на тот вечер. Дальше пошло все по кругу: недомолвки, бессонные ночи, сигареты одна за одной… И вот, сегодня я возвращаюсь домой. Поднимаю глаза на окна, нигде нет света, только на кухне теплится, кажется, какой-то маленький его источник. Как я хочу вернуться на месяца три назад, где все хорошо, чтобы я пришел, рассказал свою грустную проблему, а ты сказал: ''Зай, ничего, переживем, иди ко мне…''. Сам бы в это время уже стоял рядом, обнимая. Мы бы пошли в комнату, ты бы принес горячий чай и какие-нибудь вкусняшки. Трепал бы мои и так непослушные черные волосы. Мы бы так и уснули: на неразложенном диване, я у тебя на коленях, а ты — облокотившись на спинку. Утром ты бы проснулся, как всегда, чуть раньше и смотрел бы на мои чуть трепещущие ресницы, расплываясь в улыбке. Так было раньше, но не теперь. Я поднимаюсь. Щелчки, которые издает лифт, воспринимаются моим мозгом как отсчет до выстрела в голову. Я открываю дверь, ты и вправду сидишь на кухне и смотришь на свечу. Слышишь мое шебуршание в коридоре: -Миш, нам надо поговорить, — раздается твой, на удивление, трезвый голос, произнесший мое имя остро, без нотки тепла. Так меня сегодня подозвал начальник отдела кадров, когда объявил, что и на работе я уже спрятаться не могу, так как работы у меня больше нет. Я подхожу сзади, аккуратно:  — Только не надо меня трогать! — Приказной тон. Тут же убираю уже протянутые руки. — Сядь… Напротив… Сажусь. В спину дует холодный ветер. На улице конец мая, а вечером уже минус. Может погода взяла пример с наших отношений? Но ветер не отвлекает меня, лишь приводит разум в норму. Поднимаю глаза. Вижу твои — холодные, бесчувственные, безжизненные. Ты смотришь на меня. Долго. Очень. Минуты тянутся вечность, тяготят меня, а я ведь помню, как мы сидели здесь же этой зимой. Ты просил меня уйти от окна, я упирался, говоря, что люблю здесь сидеть и ни капельки не замерз, хотя сам уже трясся от холода. Тогда ты заявил: спорить со мной бесполезно, и принес одеяло. Но не сейчас. Сейчас меня морозят больше твои глаза, нежели какой-то ветер. Ты делаешь вдох.  — Знаешь, Миш, я ухожу, — я пока не понимаю, а только бездумно хлопаю глазами. В голове перекати-поле. — Я перегорел. Мне больше не нужны ни твои прикосновения, ни твое присутствие, ни твои глаза. Понимаешь?! Мне ТЫ не нужен, — у меня на глазах начинают проступать слезы, а ты все время как будто что-то потеряно ищешь на столе, водя по нему пустыми глазами. Слышно, у тебя сбивается дыхание, все-таки сложно признаваться в таком.  — Знаешь, мне стыдно… Нет! И это самое ужасное — мне никак! — Дальше ты начинаешь путаться в словах, постоянно меняя свое мнение. — Прости меня, я больше так не могу… Хотя нет, не надо, я этого не заслужил… Пауза. Ты уходишь практически в истерику:  — Нет, прости, если все же сможешь, — проводишь руками по своим волосам, оттягиваешь их, ударяешь ладонями о стол. Свеча уже практически догорела. Ты встаешь, уходишь, а я смотрю на догорающую свечу, по лицу текут слезы, а у меня даже смахнуть их нет сил. Слышу шебуршание — собираешь вещи. А из меня достали позвоночник, вспороли по живому и оставили так. Срастется. Нет — не срастется! Все — конец всему, всему, что было, всему, что будет, всему, что есть. Меня выжали. Меня выкинули на улицу и оставили подыхать в жуткий мороз. Меня сломали, выпотрошили и выбросили мои останки на улицу на радость дикому зверью. Слышу звяканье ключей, хочу увидеть тебя в последний раз. Выхожу в коридор, встречаемся глазами. Ты в последний раз прожигаешь меня своим ледяным, острым взглядом любимых (сейчас, или уже когда-то в прошлом?) голубых глаз. На подлесок запираешь дверь тихо, чтобы не разрушить то хлипкое моральное равновесие, если его можно таковым назвать, которое у меня осталось. Рыдаю. В голос. Все ты забрал с собой все. Всю радость, все счастье, да ты жизнь с собой мою забрал! Падаю. Отключаюсь. На следующий день очнусь на том же месте. И начну свое существование длиной в две недели. Все две недели я буду ходить по пустынной квартире, где каждый угол напоминает о тебе, изредка выходя на улицу, лишь чтобы помучить себя. Надевать широкие кофты, чтобы холодный ветер забирался под них и хоть чуть-чуть забирал у меня моральную боль и приводил разум в порядок. Ходить по улицам Питера таким же тусклым и каменным как моя душа. Потерянно снуя по переулкам этого большого запутанного города, который, кажется, сейчас меня раздавит, на каждом углу буду вспоминать кусочки нашего счастья, но его уже не собрать. Ноги в беспамятстве будут заводить меня во двор, который когда-то был родным и теплым, моим. Сейчас же казалось, что здесь нет никого, ни души, лишь дома в крике открыли свои рты-окна. Захожу, кидаю свое тело куда придется, чаще — на пол в прихожей. Плачу. Нет, вою. В начале второй недели у меня заканчиваются слезы. Тупо нечем плакать. Все. Край.

***

Вчера пришел домой, упал на пол, кажется, уже не такой твердый и холодный. Смотрел в потолок. Долго. Глаза болят. Единственная пища и вода за эти две недели — спиртное. Но и оно не помогает. Я не могу много пить. Я не могу допиться до беспамятства. Ты всегда говорил, что это когда-нибудь сыграет со мной злую шутку. Ты прав. Сыграло. Я даже заснуть нормально не могу. Я просто отключаюсь периодически от изнеможения. Однажды я чуть не умер. Я начал отключаться посреди дороги. Меня оттащили. Может лучше бы не оттаскивали. Я никому не нужен. Я бы умер, может бы стало легче (хотя сомневаюсь). Так вот. Открываю глаза. Я не вижу смысла жить. Наверное этот день будет последним. И никто меня не вспомнит. Я тянусь к бутылке, которую принес вчера. Делаю глоток. Содержимое обжигает горло. Иду на кухню. Знаешь, я начал курить, но дым все так же ссадит и дерет горло, а я только теряюсь в этой боли. Вот и последняя сигарета выкурена. Мой последний взгляд в окно, из которого я наблюдал за тобой последние несколько месяцев. Нет. Не могу. Мне нужен твой голос. Может ответишь мне в последний раз? С трудом нахожу телефон в комнате. Не подходил к нему все эти дни. Как я и говорил — никому не нужен: не единого звонка, ни одной СМСки, ни в соц. сетях, нигде, ни от кого. Вхожу в контакты, твое имя единственное стоит на быстром наборе. Нажимаю. Лежу, жду. Гудки… Железный голос, оповещающий о том, что абонент не берет трубку. Сигнал. Запишу сообщение, хоть никогда этого и не делал. Мое последнее сообщение:  — Привет, Дань. Представляешь, я так и не смог тебя забыть. Хоть капельку. Меня до сих пор все мучает. Мне плохо. Может можно еще все вернуть? Можно? Пожалуйста. Я так больше не могу. Я — минус, — прерываюсь. — Нет. Я знаю, что это край. Все! Хватит! Не надо меня спасать. Все, я все решил. Прощай. Во время записи сообщения у меня по щекам текут опять настоящие слезы. Отключаюсь и в прямом, и в переносном смысле. Сколько времени прошло? Час? Два? Тебя нет, значит и вправду я тебе не нужен. Иду в ванную. Включаю воду. Холодно. Горячей нет, а если бы была, то она и не нужна. С прядей начинают стекать струи обжигающе ледяной воды. Начинаю царапать себя, не контролируя. Включаюсь только, когда будит боль, сладкая, она скоро меня заберет. Навсегда. Смотрю в зеркало — все тело покрыли маленькие потоки алой жидкости, особенно на шее. Не страшно. Сползаю на пол по стене. Тянусь в тумбочку за лезвием, твоим лезвием. Ты помнишь? Так начались наши отношения, только на моем месте был ты. Оно все начало, оно все и закончит. Ты вспомнил? Как я примчался, носился по квартире в поисках бинтов, пока смог отобрать у тебя этот чертов кусочек металла порезал все руки, ты истекал кровью, мне было страшно. Я наконец нашел бинты, перебинтовал тебе руки. Тогда меня изумило, как можно причинять себе такую боль, а сейчас ничего, понял; ты меня заставил вырасти и понять. Тогда была наша первая совместная ночь. Ты спал, а я смотрел на тебя как завороженный. На утро мы признались, что любим друг друга. Но у сегодняшней истории не будет хэппи энда. Делаю один порез вдоль, больно, но терпимо и не глубоко. Следующий глубже. Вспышка физической боли на секунду затмевает ноющую моральную. Кровь сочится на кафель, оставляя алые мудреные узоры. Красиво. Делаю порез на другой руке, сил не хватает. Ничего, хватит и одного. Времени у меня много. Откидываю голову назад. Чувствую, как из меня вытекает жизнь вместе с кровью. Хорошо… Еще чуть-чуть и меня не станет. Щелчок дверного замка. И какая тварь придумала замки, открывающиеся с двух сторон? Сплевываю. Влетаешь, у тебя на глазах слезы. Я все-таки тебе не безразличен. По лицу пробегает ехидная ухмылка.  — Миш, Господи, что ты натворил?! Зачем?! Почему не позвал?! — У тебя явно истерика. А у меня на лице только дурацкая улыбка. Целуешь меня в лоб. Начинаешь перебинтовывать руки. Нежно. Аккуратно касаешься моих запястий своими длинными аккуратными теплыми пальцами. Твои светлые штаны уже больше похожи на темно алые нежели на бежевые. Мои любимые, и мне их жалко. Но, возможно, ты не успел. Ты обнимаешь меня. Ворошишь мои непослушные, но твои любимые черные волосы. Ты знаешь, что я люблю, когда ты так делаешь, это меня успокаивает и расслабляет. Хорошее воспоминание перед смертью, не так ли? Ты плачешь и тихо приговариваешь: ''Что я сделал? Что я натворил? Я же жить без тебя не могу и не смогу, '' — у меня нет сил. Тихо шепчу: ''Дань, ты не успел, я умираю. Прости меня''.  — Миш, я тебя прошу, не уходи. Останься. Сейчас приедет скорая. И все, все будет хорошо. И ты будешь жить. И мы заживем как прежде, ведь так? Миш, ты слышишь? Не умирай, я тебя прошу, я тебя умоляю! — Но все тщетно. Мой последний вдох… Я умер. Я вижу, как ты орешь от бессилия, как сжимаешь мое маленькое тельце. Врывается скорая, они пытаются меня забрать меня у тебя, ты отдаешь, но не сразу. Они готовы меня откачать. Разряд. И… Я просыпаюсь. В нашей комнате. Вся постель смята, слышу свое сбитое дыхание, у меня на лице слезы. У тебя испуганный вид. Ты трясешь меня за плечи. Прижимаешь меня к себе. Все закончилось. Постепенно у меня уходит страх и отчаяние. Я опять дома, где спокойно, где ты и твоя всеобъемлющая забота.