Мысли меня

Взгляды. Взгляды отовсюду. Сверлят, настойчиво лезут в голову, требуют внимания. Юнги не поднимает глаз, он ненавидит смотреть в глаза, потому что повсюду одни больные ублюдки. У них в мыслях только изврат, изврат в степени бесконечности, и если позволить хоть одному заглянуть в тебя, тебе в башку тут же запихнут порно-фильмец с твоим участием. Тошнит от этого. Когда-то очень давно это было просто назойливой рекламой в сети — похабные картинки, вылезающие поверх окон браузера, зазывающие посмотреть видео. Кто сломал систему мироздания и изобрел эти чертовы чипы, позволяющие общаться мыслями через взгляд, Юнги не знает, но точно знает, что он больной ублюдок. Потому что эти чипы узаконили и вживляют рождающимся детям, не спрашивая, хотят они этого или нет, а дети потом растут, каждый день на улицах, в транспорте, да повсюду, «наслаждаются» перезентациями извращенцев, лезущих к ним в голову. Раньше детей пугали, говоря — не ходите никуда с незнакомцами, вдруг они маньяки. Теперешние дети знают, что каждый пятый — чертов маньяк, просто не каждый волочет их в подворотню воплощать мысли в реальность, и поэтому самая важная предосторожность — не смотреть. Говорить уже не обязательно. Тихий мир, в котором все меньше и меньше говорят, даже хамят друг другу на улицах молча. Это так странно выглядит со стороны — вот двое стоят, сверлят друг друга глазами, долго стоят, выражения лиц отражают мысленную ссору, но не произносится ни слова. А потом набрасываются друг на друга, будто резко включается звук, потому что зрительный контакт в драке не удержишь, кричат, шумят, вызывая молчаливое осуждение прохожих, обменивающихся взглядами-мыслями по этому поводу. И так везде. Дома, в универе, в метро, в магазине. «Вам пакет нужен?» — смотрит кассирша. И ты молча мотаешь головой в ответ. «Стадо дебилов…» — смотрит на аудиторию препод. Стадо молчит, потому что вслух ничего не было сказано, а за мысли ответственности нет, хотя активисты давно пытаются. Это как разрешение выливать из себя все дерьмо на окружающих без зазрения совести. И большинство этих крыс, кусочков разношерстной массы, радостно пользуются этим, а такие, как Юнги, прячут глаза, чтобы не слышать, как мир сходит с ума. Кап. Кап… Вагон мерно качается, несясь сквозь подземку, Юнги по привычке смотрит в пол напротив, и видит, как на него падают капли влаги. Медленно, с опаской, ведет глазами выше, от поношенных кроссовок к дырам в джинсах на коленях, между коленями руки, сцепленные пальцами, и они вроде бы не женские, но такие маленькие, наверное, даже меньше, чем у Юнги. Кап. Кап. Юнги решается посмотреть выше, потому что заметно, что лицо напротив почти скрыто капюшоном толстовки и куртки, небрежно натянутыми друг на друга. Плачет. Не двигается, не дрожит, сцепил руки, опустил голову, и только крупные капли размеренно падают на пол. Из-под капюшона вылезла светлая челка, из-за которой видны только губы, сжатые в линию, края которой опущены вниз. Юнги чувствует, как в него впиваются взгляды с боков, игнорировать их сложно, но он не может перестать смотреть на поникшую фигуру напротив. Двери шипят, меняя одних на других в вагоне на остановке, снова закрываются, молчаливое стадо топчется туда-сюда, только двое сидят неподвижно, не реагируя ни на что. «Эй…» Он не услышит, конечно, для этого нужно поднять глаза, но Юнги почему-то так грустно становится от его пришибленного вида, что он пытается его мысленно позвать. «Эй, ты в порядке?» Парень чуть заметно вздрагивает, поджимает губы. Вряд ли услышал, но даже без чипа можно ощутить, что кто-то пристально пялится на тебя. Так же медленно, как до этого Юнги, он ведет взглядом снизу вверх. Черные туфли, черные джинсы на худых ногах, черное короткое пальто, бледные-бледные руки, провод наушников, ворот-стойка… Черные волосы, обрамляющие белое, как молоко, лицо, на котором внимательные глаза. Юнги смотрит в огромные, влажные от слез, глаза, а в них такая тоска, такая обреченная печаль, что пробирает. Он, не задумываясь, тянется мысленно рукой, осторожно вытирает мокрые дорожки… Потом очухивается, обрывает мысль и отводит взгляд. Но блондин не отводит. И это будто магнит, тянет посмотреть снова, Юнги сдается. Ни одной мысли с того конца связи. Он просто смотрит, будто ждет чего-то, а слеза, докатившись до подбородка, падает и впитывается в штанину, оставляя мокрое пятнышко. Юнги осторожно, будто боясь спугнуть, снова мысленно касается влажной щеки, но как только он это делает, блондин прикрывает глаза, будто это произошло на самом деле, связь обрывается. Он сглатывает и будто расслабляется, отчего губы перестают сжиматься, и оказывается, что они очень даже пухлые, не то, что у Юнги. Ментальные пальцы неосознанно тянутся к ним, касаются нижней, большой ведет по ней подушечкой пальца, и можно поклясться, что чувствуешь ее мягкость… Глаза напротив вдруг открываются, и Юнги вздрагивает, чувствуя себя застигнутым на месте преступления, отдергивает мысли и тушуется. Вот же неудобняк. Он уподобился этим извращенцам вокруг! Блондин уставился на него, и хочется провалиться сквозь землю, но, к сожалению, такой функции в эти долбанные чипы не заложили, Юнги пялится на свои колени и чувствует себя еще хуже, чем когда просто пытался игнорить множество ненужных взглядов, потому что этот настойчивый один как-то тяжелее. Участок между станциями длинный, напряжение растет, взгляд напротив не отпускает, и Юнги приходится вернуть контакт, и как только он осмеливается снова посмотреть, получает: «Обними меня…» Брови Мина ползут вверх от неожиданности. Чего? Серьезно? «Пожалуйста» В голову закрадываются подозрения, что это очередной умелый развод, но Юнги почему-то отметает их, сдаваясь под жалобным взглядом, включает ретранслятор на всю, и посылает вперед образ блондина, которого он осторожно обнимает. «Сильнее» Рука ложится на затылок, склоняет светловолосую голову на свое плечо, другая гладит по спине. В ответ прилетает импульс, похожий на рывок, и Мин видит образ, как блондин обхватывает его за талию, прячет лицо ему в воротник пальто и снова плачет. Из глаз напротив льются дорожки слез, без всхлипов, как две реки, полные печали. Это длится, кажется, целую вечность, где-то на фоне шипят на остановках двери, снуют туда-сюда люди, а они сидят, сцепившись в мысленных объятьях, блондин тихо плачет, Юнги тихо охреневает. Все обрывается, когда объявляют очередную остановку, блондин отводит взгляд на схему проезда и вздыхает. «Спасибо…» — и трет кулаком глаза. Юнги ничего не отвечает, ошарашенный тем, что это странное приключение вдруг закончилось, провожает взглядом парня до двери, двери открываются, мимолетный взгляд — и Мину прилетает образ короткого, смущенного поцелуя. И парень тут же исчезает снаружи, не увидев, как распахнулись позади глаза. *** Монитор тускло освещает темную комнату и сидящего перед ним на стуле Юнги, пока тот таращится сквозь него, занеся палец над кнопкой. Уже минут десять таращится. В чипах есть функция, скандальная такая, она нравится одной половине носителей, и возмущает другую — ты можешь найти в сети информацию на любого, с кем пересекся взглядом. Копьютер считывает изображения, запускает поиск по базе и выдает фото с основной информацией. Это одна из причин, почему Юнги избегает взглядов — тебя потом запросто какой-нибудь придурок вычислит, и жди гостей за углом дома или работы. Нахрен такое счастье. А сейчас впервые сам решил кого-то найти. Этот странный парень не шел у него из головы, хоть тресни, будто намертво впечатал свой образ в миновых руках, и ничем его не стереть, слайд застрял, следующий не может включиться, Юнги тупит перед экраном и хочет, и боится узнать, но в конце концов жмет на кнопку и забывает дышать, пока идет поиск. Пак Чимин 23 года Район проживания такой-то Универ такой-то Семья — мать, отец, две старшие сестры В графе личные заметки искомого — «Если ты будешь меня искать, то еще раз — спасибо.» Снова у Юнги чувство, что его застукали. Откуда он знал, что Мин полезет искать? Даже не поленился статус вписать заранее. Это ощущение, что ты сам извращенец… фу. Окошко «начать чат» медленно меняет цвета градиентом, ненавязчиво привлекая внимание, Мин смотрит на него, и мысленно повторяет — нет, ни за что! Ни в коем случае! Хлопает, закрывая ноут, и уходит спать, чтобы полночи крутиться и крутить в голове присланный поцелуй. *** Вагон гремит, половина народа в нем спит, а Юнги охреневает от количества мудил ранним утром, пока ищет глазами того, из-за которого нихрена не выспался. Хотя, вряд ли он будет куда-то ехать так рано, не у всех же в универе такие долбоящеры, которые ставят пары на восемь утра для заочников. День проходит нудно, вечерняя работа еще нуднее, Мин плюхается на сиденье в метро, и даже не прикладывает усилий, чтобы игнорить всех вокруг. Взгляд падает на новостной монитор вагона, бегущая строка пишет что-то об очередном самоубийстве подростка, на экране показывают издалека тело, болтающееся на веревке на одном из мостов, и Мин уже почти отвернулся, когда кадр сменился на машину скорой, в которую грузили труп в очень знакомой толстовке с черепом… Юнги выкатывает глаза, цепко смотрит в монитор, покрываясь мурашками, но не может рассмотреть лицо, блок заканчивается, и пускают следующую новость. Он дрожащими пальцами открывает приложение поиска, градиентная кнопка, два слова — «ответь мне» — и напряженное ожидание. Секунды тяжелым набатом по сознанию. Почему ты не спросил его? Почему не попытался помочь? Он же плакал. Ты идиот, Юнги. На какой станции он вышел вчера? Как будто он его там найдет… Но Мин все равно выходит, несется по переходам, мимо касс, мимо магазинчиков у выхода, думает об этом дурацком черепе и психует, будто упустил что-то очень важное. Видит боковым зрением еще один такой же череп за витриной, и думает — черт бы их побрал. Вдруг резко тормозит. Возвращается назад, поворачивается лицом к большому окну с вывеской сверху «Пряная курочка», и смотрит, как Чимин за прилавком пакует мясо в боксы для клиента. На лице ни одной эмоции, двигается, как робот, максимум функций — шевеление руками и безучастный взгляд. Юнги стоит на улице, вечерний ветер раздувает пальто, ему холодно, но это сейчас неважно. Важно — что Чимин живой. И нет, того парня из телика жаль, конечно, но если бы это был Чимин, Юнги было бы очень плохо, он точно знает, потому что… да не знает он, почему… Робот-Чимин отдает клиенту заказ, дежурно слегка наклоняет голову, отчего челка выпадает из-под фирменной кепки, он трясет головой и замечает за окном фигуру. «Обнимашки?» — тут же прилетает Мину в голову. Что? Серьезно? Успевает подумать тот перед тем, как ментальные обьятия врезаются в него. Мысленный Чимин снова сжал его руками, уткнулся в шею и замер. Юнги смотрит на него в упор, а Чимин, кажется, не закрывает глаза только потому, что тогда связь оборвется. Мысли скачут, как тараканы при свете, Мин их пытается поймать и успокоить, но, кажется, промахивается, глаза Чимина становятся удивленными. «Ты думал, это я? Поэтому пришел?» Юнги нервно глотает ком в горле и отводит взгляд, потом возвращает. Деваться некуда. «Почему ты плакал?» Теперь глаза прячет Чимин. «Сложно сказать» «Скажи просто» Блондин как-то обреченно хмыкает, делает вид, что раскладывает еду по отсекам. «Я просто устал» — Наконец отвечает он. «От чего?» «От всего» Вот это вообще ни разу не успокаивает, потому что очень даже суицидненько звучит. «Когда ты заканчиваешь?» «А что?» «Приглашаю в гости» Чимин поднимает брови в удивлении и перестает шерудить руками по столешнице. «Что?» — Юнги прищурил один глаз выжидающе. «С чего так вдруг?» «Тебе же можно вдруг обниматься. Почему мне нельзя какое-нибудь вдруг?» «Ты, случайно, не маньяк?» «Естественно. Я тебя расчленю и закопаю за городом» «На метро повезешь?» Юнги усмехнулся. На лице Чимина промелькнуло что-то вроде тени улыбки. «Через полчаса» Через час Мин закрывает за собой входную дверь, наблюдая, как Чимин осторожно осматривается, зажигает свет и идет ставить чайник. — Есть хочешь? Чимин от звука его голоса вздрагивает так, будто рядом что-то громыхнуло. Смотрит шокированно. — Что? Мы же дома. Чим недоверчиво смотрит, как его губы шевелятся, издавая звуки. — Только не говори, что у вас дома все молча общаются! Гость ничего не отвечает. — Да чтоб вас… Так будешь или нет? Снова молчание. Юнги закатывает глаза, уходит варганить поесть, потом оставляет что-то шипеть в сковороде, идет в зал, где Чим застыл у окна, и говорит: — А еще, кроме как нормально разговаривать, люди вот так умеют. С этими словами распахивает руки, как бы приглашая. Чимин хмурится непонимающе. Юнги тяжело вздыхает. — Обнимашки, Чимин. Глаза у Чимина огромные, мысли оглушающие, дикий и пронзительно простой, со взглядом Джорджа из джунглей, он будто только что из куска льда вылез и такой — что я? Кто я? И обниматься не идет, стоит как истукан. В его мыслях есть семья — нет эмоций. Есть диплом высшей — нет никаких воспоминаний, одно бесцветное «как у всех». Есть какая-то причина слез — но то ли ее искусно скрывает его гость, то ли что-то тут не так. Юнги подсовывает ему еду и наблюдает, Чимин прячет взгляд и за ним душу. Чуть позже в дверях говорит молчаливое спасибо за вечер, мысленно обнимает и уходит. Юнги думает, что никакого толку от его попытки нет, он ничего не узнал важного, не выяснил причины слез, и вот Чимин уходит, и хрен его знает, вернется ли. «Садись в пятый вагон. Я буду рядом» — пишет зачем-то в чат перед сном и засыпает в рассеянных мыслях. Прочитает ли? Увидит? Захочет ли вообще… Но он оказывается именно в пятом в следующий раз. Завешивается капюшоном от других, смотрит только на Юнги. Here I am…* Мелькает в мыслях у Юнги давно любимый трек, Чимин вздрагивает и раскрывает глаза чуть шире, подается вперед. This is all of me I'm not hiding…** Как вообще можно было создать технику, которая может через мысли передать звучание песни, которую ты слышишь в своей голове — Юнги не понимает. Но это происходит, и Чимин явно ее слышит, впитывает каждую каплю жадно. Here I am There is nothing bigger Nothing brighter than a future I see*** На последних словах взгляд его тускнеет, Чимин грустно опускает голову и сжимает губы. Да уж, слишком радужные слова для мира, который катится в ад. Ярким у него будет разве что финальная вспышка. «Скажи мне» — требует мягко Юнги. Чимин кривит губы будто от боли. «Что?» «Что заставляет тебя плакать?» Взгляд снова опускается в пол. Вагон гудит, покачиваясь, Чимин мнет в пальцах края куртки, время заканчивается. Юнги успевает поймать в фокус его глаза на прощание и выходит на своей остановке. Вечером снова стоит перед витриной с курочкой, курит и ждет. Чимин заканчивает, молча выходит. Стоит и ждет, смотрит виновато. «Пошли гулять» — говорит Юнги. «Куда?» «По мостам» Взгляд становится испуганно-удивленным. Юнги и сам не знает, зачем им гулять по уже ставшими равнозначными самоубийствам местам, но зачем-то ляпнул. Как бы их полиция не завернула у первого же. Они там чисто в дежурных целях пасут любителей мостов — потом меньше снимать с веревок. Но они идут, хотя по Чимину прямо видно, что боится. Прячет глаза, пока копы вглядываются в Юнги и принимают решение пропустить, делает первый шаг и хватается за руку Мина, тормозит. Юнги переваривает два чувства сразу — восторг от первого живого касания и злость на то, что его опасения подтверждаются, и диссонирует сам с собой. Сжимает крепче теплые пальцы и тащит трусишку дальше, в самую середину, туда, где отчетливо чувствуется под ногами вибрация от проезжающих мимо машин и где вид на широкую реку бесподобно сер и уныл, каким он и должен быть перед глазами человека, пришедшего сказать этому миру последнее прощай. Чимина ощутимо потряхивает, он пугливо смотрит на простор черной воды за ограждением, еще сильнее сжимает минову руку и жмется ближе. Ветер распахивает полы пальто Юнги и сдергивает капюшон с головы Чима, треплет их волосы и будто спрашивает — вы кто такие? На что вы рассчитываете здесь, посередине над пропастью? Юнги доходит до середины, останавливается лицом к воде и притягивает Чимина встать рядом. На что он рассчитывал, он и сам не знал, но почему-то чувствовал, что сюда прийти было нужно. Шум транспорта и свист между перекладин моста окружают их тяжелой напряженной пеленой, но уже через пару минут становится привычным, как гул метро, и реальность, расстилавшаяся перед глазами, предстает перед ними во всем своем величии. Чимин, как заколдованный, смотрит на воду перед собой, на два куска города по обеим ее сторонам, забыл еще раз попытаться натянуть обратно постоянно сдуваемый капюшон, а Юнги смотрит на него. Видит в глазах что-то космически огромное, невысказанное, но не мешает им впитывать прикосновение к новому страху. Или не новому? Был ли ты уже здесь? Что там болит, за твоим взглядом? Почему это так волнует меня? — Кричи. Чимин вздрагивает, смотрит вопросительно. — Когда тяжело и накипело, смотри вон туда, — показывает пальцем на воду, — И кричи что есть мочи. В ответ ему только испуганный взгляд и страдальчески изломанные брови. — Смотри, я покажу! Юнги поворачивается к ограждению и орет во весь голос, с непривычки хрипя. Прокашливается и орет еще. — Вот так! Понял? — оборачивается и удивленно выкатывает глаза, потому что Чимин плачет, а на лице полный шок, — Эй, ты чего? Но тот не отвечает. Пятится задом, как от прокаженного, и убегает прочь. — Чимин! Ты куда? Эй! Мин растерянно разводит руками, ничего не понимая. Опоздавшая мысль — догонять — отбрасывается, слишком поздно. Назад возвращается задумчивый, пытаясь понять, что он такого сделал, чтобы так напугать, но ничего конкретного не придумывает. Ночью долго вертится в постели, не в силах отмахнуться от тяжелых мыслей. Монитор горит не отвеченным «Ответь мне» На следующий день в пятом вагоне Чимина нет. И в магазине курочки тоже. Юнги тяжело и тревожно. Чувство, что он что-то безнадежно испортил, растет и растет, поглощая мысли. «Ответь мне, прошу!» Но сообщения даже не прочитаны. Предательское — черт побери, почему меня вообще это должно волновать — забирается в голову, но ему не удается задержаться надолго, сердце выстукивает тревогу и разгоняет здравые доводы рассудка к чертям. Владелец магазина особо не упрямится. Только спрашивает — не рэкетир ли Юнги. А то Чимин хороший малый, только странноватый. Этажи, длинные проходы-балконы вдоль квартир, дверь с нужным номером будто прячется в тени от уличного фонаря. Звонок не работает, Юнги стучит в дверь, но в ответ затаившаяся тишина. — Чимин! Это я! Открой! Никакой реакции. Дурацкие мысли лезут в голову, пугают и подстегивают, Юнги молотит кулаком еще и еще, зовет, кричит — бесполезно. — Я сейчас выломаю дверь, Чимин! Ничего. Мин сползает спиной по стене и кусает губы. Может его нет дома? Тогда где он? Внезапное озарение подбрасывает с пола, как пружиной. Этажи, ступени, улица, Мин ловит такси, почти бросаясь под колеса, водитель странно смотрит в ответ на озвученную точку назначения, но едет. У самого края моста, чуть ли не на ходу, Юнги выпрыгивает из машины и бежит, судорожно всматриваясь вперед. Только бы не… Только бы… Ветер хлещет одеждой по телу, завывает, будто поторапливая, Мин не видит никого на мосту и уже почти отчаивается, но ближе к середине, в той самой нише, где они были тогда, ярким пятном — череп на толстовке. Чимин сидит на земле, обхватив колени руками, и смотрит сквозь прутья ограды вдаль. Сбоку кажется, что он кричит, но звука нет, хотя он очень напрягается, по щекам текут слезы. Ветер, снова сорвавший капюшон с головы, треплет его волосы, шея вздувается буграми от натуги, но слышно только шум машин. Юнги не может понять, что происходит, смотрит ошарашенно, пока еще незамеченный, и вдруг приседает от неожиданности, когда небо разражается раскатом грома. А Чимин прячет голову руками и дрожит. Мин бросается вперед, падает перед ним на колени и треплет за плечи. — Чимин! — тот испуганно шарахается, — Ты что тут делаешь? Глаза, огромные, как блюдца, сочатся влагой, на щеке царапина, губы дрожат. Он пытается отодвинуться, спрятаться, но Юнги не дает, он уже однажды упустил его, больше этой ошибки не повторит. Хватает лицо в ладони, смотрит прямо в глаза и пытается достучаться, перекрикивая шум: — Скажи мне, что с тобой! Я помогу! Не молчи снова, слышишь меня? От этих слов Чимина перекашивает гримасой боли и он снова рыдает. Уже не пытается спрятать лицо, просто открыто ревет, раскрывая рот, как рыба. И снова никаких звуков. Первые капли дождя падают с хмурого неба. Юнги рывком обнимает парня, прижимает к себе. Маленькие пальцы комкают его свитер, чужая дрожь проникает под кожу и безмолвно кричит о помощи, но как помочь — он не знает. Баюкает, гладит, бесконечно долго, пока их не начинает поливать в полную силу. — Пойдем домой, Чимин. Иначе мы тут околеем. Но тот только машет отрицательно головой. — Хорошо, не домой. Куда? Рука парня поднимается и указывает на воду за мостом. — Это что еще значит? Чимин поднимает заплаканное лицо. Взгляд у него пугающий. «Это значит, что мне надо туда» — Зачем? «Там тоже тихо и никого нет» — Что значит — тоже? «Как и в моей жизни» Чимин протягивает ладонь, касается лица Юнги, моргает. Слеза падает с мокрых ресниц на щеку, рядом шлепается огромная капля дождя. И еще одна, и еще. Юнги моргает, проваливается во взгляд напротив и видит. Видит не своими глазами, как кто-то поет, ему хлопают, потом все застилает влагой. Как кто-то страшный и большой тянет свои руки в темном переулке, хочется закричать, но не получается. Дальше — боль. Видит семью за столом, нетронутую еду в тарелке перед собой, слышит слова какой-то женщины: — Чимин, ты должен поесть. Иначе твоя учительница опять скажет, что тебя не кормят! И три пары осуждающих взглядов вокруг — мужчины и двух девочек. А потом: — Извини, но мы не можем жертвовать всей семьей ради тебя. Ты уже большой, справишься. В мыслях бьется вслед «Мама! Папа! Нет! Пожалуйста!». Но они не смотрят, а значит не слышат. Дверь закрывается, остается пустота. И тишина. Юнги видит у себя в руках брошюру с логотипом «Verbum», потом свое-Чимина лицо в зеркале. Оно кричит своему отражению что есть сил, но снова тишина. Видение заканчивается резко, взгляд фокусируется на глазах Чимина, потухших, как у обреченного на казнь. — Ты не можешь говорить… — наконец доходит до Мина. Чимин прячет глаза и отворачивается. С вымокших волос капает вода. — Они уехали в лагерь отказников и бросили тебя поэтому! Чимин снова смотрит на воду, почерневшую под дождем, и никак не реагирует. Юнги вскакивает на ноги, заставляет подняться парня и возмущенно кричит, выплевывая дождь со словами: — Но разве это повод, Чимин? Ты с ума, что ли, сошел? Какая к черту разница, что ты не сгодился кучке фанатиков? Тот упрямо поджимает губы и сверлит зло глазами. «Я не сгодился своей семье!» — Да потому что они… Господи, у меня слов нет! Бросить тебя одного с такой проблемой только ради того, чтобы жить без чипов! «И я бы жил с ними. Если бы не был недоделанным таким!» — А сам по себе ты что, жить не можешь? У них вся разница в жизни лишь в том, что они выковыряли себе чипы и оградились забором от мира! «Я устал! Делать вид, что я в порядке — устал! Приходить домой, где больше никого нет — устал! В мире, где вокруг все меньше слышно голосов, я — тот, кому это невыносимо нужно, а у меня этого нет! Даже своего нет! Когда я вижу, как люди поют — мне физически больно. Они… Они уехали, чтобы говорить. А я остался, чтобы молчать.» — Ну отлично, давай тогда вместе сиганем! Мин идет к ограждению, собираясь взобраться, оборачивается и добавляет: — Я первый, ты следом. Чимин не может кричать, просто бросается к нему, тащит обратно и треплет за одежду, ища взгляда, но Мин специально его прячет. — Что, не надо? А мне каково на это смотреть? С чего ты взял, что всегда будешь один, а? Тот таки умудряется схватить его за лицо и мысленно проорать: «Да потому что кому я такой нужен!» — Откуда ты знаешь, что не нужен?! Откуда? Чимин замирает, будто что-то поняв, делает шаг назад, а Мин пинает ограду и отходит от нее к другому краю тротуара, поворачивается, чтобы что-то сказать, но цепляется ногой за бордюр, успевает увидеть, как расширяются в ужасе глаза Чимина, тянущего к нему руки, и падает назад. Удар, визг тормозов, и, прежде, чем в глазах меркнет свет, он осознает, что его кружит в воздухе. Свет проникает сквозь веки. Голова тяжелая, как чугун, будто весит больше всего остального тела, а еще холодно. Везде, кроме правой руки. Мин разлепляет веки, не без труда смотрит вниз и видит Чимина, спящего у кровати. Тот держит его за руку, сидя на стуле. Юнги пытается его позвать, но не выходит — рот будто не слушается. Оглядывается. Кажется, он в больнице. В руке торчит капельница, нога, выглядывающая из-под одеяла, в гипсе. Чимин! Хочет он снова позвать, но снова никак. Тогда он просто сжимает руку, держащую его, и спящий вздрагивает. Просыпается, смотрит на него и бросается обнимать. А потом приходят врачи, и начинается вереница осмотров. Потом Юнги узнает новое слово — афазия. Чимин, услышав его, вздрагивает и закрывает зачем-то рот ладонью, выпучив глаза. Врач объясняет, что это последствия повреждения коры головного мозга в тех местах, что отвечают за речь. Говорит — счастье, что вообще выжил, неделю не приходил в себя. Возможно, это временно — говорит. Возможно — навсегда. Юнги тупо кивает. Мы подберем вам лечение и подходящего психотерапевта. А пока вставайте на ноги и следуйте рекомендациям. Вы меня слушаете? А Юнги смотрит на Чимина, который жив, и думает, что, кажется влюбился. Чимин читает это в его взгляде и давится воздухом. «Давай будем вместе молчать в этом мире, Чимин?»