Катализатор чувств

— Анна Михайловна, можно? — робко прозвенел девичий голосок позади меня. Я обернулась и взглянула на Свету: еще бы мне не узнать её по этому высокому, еще немного детскому голосу с мягкими, будто снисходительными нотками. Она нерешительно топталась в темном проходе. Красивая, тонкая, с букетом каких-то жухлых цветов. — Да. Чего тебе? Света подается вперед и идет ко мне, ловко петляя между партами. Вот она останавливается, краснеет, нервно поправляет плечом спадавшую ленту с надписью «Выпускник» и вот протягивает мне цветы. — Это Вам. Коротко и ясно, «по-световски», я бы даже сказала. Была у неё забавная и чудная привычка говорить мало, но очень прямо, ровно то, что нужно сказать. Я улыбаюсь, беру цветы из костлявых бледных ручонок, невольно касаясь пальцами: холодные, зябкие. Неудивительно: май в этому году выдался дождливый, колючий, а в школе уже не топили, а потому Света, в легкой юбке и воздушной белой блузке, уже успела замерзнуть. — Спасибо, — сухо отвечаю я. — Может, скажешь что? Свете неловко. Она вновь поправляет волосы, опускает дрожащие веки и пожимает плечами. — А мы все уже сказали учителям, я Вам на сцене читала пожелания, а Вас не было. Сказала на удивление взросло и резко, хотя голос был по-прежнему спокойным и тихим. Я почувствовала неуместность, наглость вопроса, еще раз взглянула на вянущие мертвые розы и аккуратно отложила букет на парту. — Почему Вас не было? Почему меня не было? Я мимолётно взглянула на её серьезное бледное лицо, на котором лишь лихорадочно, нездорово пылали щеки. Потому что стоило бы мне увидеть это же самое лицо в толпе других таких же, то я бы не выдержала, честное слово, не выдержала бы. Я всегда считала школьные прощальные песни глупостью, не нужной никому эстрадой, фальшивкой, но сейчас я бы не выдержала. Быть может потому, что теперь мне было действительно жалко отпускать этот одиннадцатый класс, а точнее Свету, эту милую и чужую Свету Гаврину, к которой я почему-то привязалась. А как привязалась? Зачем? Химию она не сдавала, на уроках обычно сонно клевала носом, шепталась с подругой или вяло чиркала что-то в тетради. Но я к ней привязалась. Было слишком тяжело представить вторую парту третьего ряда без неё: темные, всегда немного растрепанные волосы, касающиеся острых плеч, скрытых под мешковатыми безвкусными свитерами. — Потому что я не хотела идти, — коротко отвечаю я. Слышится тяжелый, разочарованный вздох. — Жаль. А я просто должна была подарить Вам букет после песни, а Вас в зале не было, и я… — И ты прибежала ко мне? — улыбаюсь я. — Да, ведь подарить надо было. Я отворачиваюсь от окна, за которым прозрачной туманной занавеской лил дождь, и смотрю на Свету. В сероватой полутьме она выглядела как-то по-особенному взросло, что ли. Вот, она присаживается на краешек парты и отворачивается в сторону. Кажется, она хотела скрыть от меня подступающие слезы. Не сумела. Все-таки подставила лицо оконному свету, робко вытерла замерзшим кулачком единственную скупую слезу, пробежавшую по щеке, и шмыгнула. — Почему ты плачешь? — спрашиваю я. Какой глупый, черт побери, вопрос! Ведь она-то, наверняка, и сама не знает, почему плачет. Просто плачет. — Мне будет грустно с Вами прощаться, — с еле заметной напускной веселостью шепчет она в ответ. Сердце дрогнуло. Ей-то? Не думала, что стала для кого-то из учеников чем-то родным. За глаза все они звали и зовут меня «стервой», но я оправдывала это: строгая и занудная училка, с роговыми очками, расшатанными нервами и классическим недовольством жизнью, которое я срывала на учениках. Нелюбимый, обрюзгший муж, взрослый сын, звонящий раз в месяц для галочки, узкая двушка и в последнее время какое-то невыносимое одиночество и одновременно нестерпимое желание любить вновь. Я люблю Свету. Люблю потому, что мне некого больше любить. Но она меня? Девочка-свет, окруженная подругами, остроумными шутками, юношескими мечтами, запахом мятной жвачки и весенней легкомысленностью, разве она должна любить меня в ответ? Я молчу в ответ, старательно рассматриваю облезший лак на ногтях. — Вы очень хорошая, понимаете. Спасибо Вам за… — запинается, всхлипывает. — Света, прекрати этот спектакль. Господи, да откуда во мне столько желчи? Почему я говорю это, когда хочется сесть перед ней, накрыть острые дрожащие колени ладонями и взглянуть в прекрасное заплаканное лицо, непременно найдя в нем хоть искру чистой детской искренности. Это все воспитание, когда меня, да и всех советских детишек, учили сдерживаться, учили самодисциплине, выдержке, и я была отличницей, но… Гляжу на неё. Света без стеснения плачет. Жаль, я не могу так же. Еле переступив внутреннюю стену, подхожу ближе, опираюсь на ту же парту, на которой она сидит. — Чего ты? — Ничего. Грустно просто как-то. Понимающе вздыхаю, кладу руку на дрожащее горячее плечико, сжимаю его, немного опуская вниз. Света громко хлюпает носом, старается дышать ровно, но слезы отчего-то душат её. Да и меня, признаться, тоже, но впереди выпускной, и я её, возможно, увижу вновь, а дальше… Да сдалась мне эта Света, в конце концов? Эта хнычущая и сопливая Гаврина, путающая золото с серебром и забывающая название соляной кислоты. А забывает она все-таки забавно! На лице сразу застывает виноватое удивление, она сразу меняется, а после медленно-медленно, как девочка в кино, как статуэтка балерины на музыкальной шкатулке, поворачивается ко мне, робко скользит взглядом и тихо бормочет: «Я забыла, кажется». В такие мгновения моё сердце любило её еще более ясно и уверенно, нежели когда-либо. Я подходила к ней, иногда писала что-то за неё, время от времени глядя в темные глаза, смотрящие отнюдь не на доску, а на меня. Вспоминая эти мимолетные мгновения, мне и самой становилось грустно. Гаврина-Гаврина. А преподавала я у них с восьмого класса, но замечать её стала совсем недавно, с десятого. Почему? Не знаю. Просто в один из первых дней десятого класса она вместе с подругой забежала ко мне в кабинет. Подруга, Лиза Щедрина, умница-разумница, отличница, пошла со мной в лаборантскую. Я должна была отдать ей что-то. В один момент я оторвалась от бесконечных бумаг, подняла взгляд и сквозь череду колб и пробирок увидела Свету: красивую, робкую, с нежной, блуждающей улыбкой на тонких губах, с неизменным темным каре, в белой блузке, качающейся в такт её телу. Тогда-то я и впервые увидела свою Свету. Красивая. Красивая. Красивая. И плевать мне было, что она не знает разницу между алкинами и алкенами. Я, признаться, тогда бы и сама не вспомнила. И с того дня меня мучал лишь один вопрос: «Что я, замужняя сорокалетняя женщина, увидела в этой обычной и глуповатой Гавриной?». Хотя сейчас язык не поворачивался называть её ни обычной, ни глуповатой. — Мне тоже грустно. — А Вам почему? Забираюсь, присаживаюсь рядом с ней, и плевать, что сама шпыняю учеников за сидение на партах. На улице вновь застучал дождь, заглушая стук издерганного сердца. Засмотревшись на небрежные линии ливня, не замечаю, как отвечаю. — Да ты уходишь. Хочу поправить себя, но Света опережает, и тут случается неожиданное: она приближается ко мне и прислоняется уставшей головой к моему плечу. — Вот видите, Вам тоже будет грустно. А я поняла, что Вам будет грустно. Я вошла, увидела Вас сейчас здесь и поняла: Вам грустно. И не пришли Вы потому, что Вам грустно. Да, я знаю это, я все знаю, — лихорадочно зашептала Света. И все лирические реплики в точку. Мне даже ответить было нечего. Я лишь нервно поправила очки и спросила: — Откуда же ты все это знаешь, Гаврина? — Я всегда это знала. Усмехаюсь. — Что ты там сдаешь на ЕГЭ? Литературу? Слабо кивает. — Чувствуется. Говоришь символами. Но точными символами. Ты у нас поэтом будешь? — Не знаю. Я просто буду. Просто буду. Звучит очень надежно. И хотя её не будет в школе, она просто будет, просто будет жить в этом мире, и мы будем ходить под одним небом, дышать одним воздухом, и я буду знать, что в нем будет дыхание Светы Гавриной, и засыпая буду помнить, что она есть, пускай, далеко, но есть. — Так почему же ты будешь по мне скучать. Почему не по Наталье Сергеевне? (*учительница литературы) — Потому что. Света опять начинает нервно, болезненно дышать, дрожать, кажется, вот-вот расплачется. — Вы хорошая просто. Знаете, просто хорошая. Просто… — запинается, пытается говорить связно. Я робко притягиваю её к себе, чувствую, как она льнет ко мне, как утыкается холодным носом в грудь, под которой уже звенит сердце. Иногда — это, конечно, очень глупо — мне кажется, что Света — катализатор моих чувств: стоит ей появиться, как я чувствую, просто чувствую: чувствую, как бьется сердце, как сбивается дыхание, чувствую приятную тревогу и сладостное напряжение. Пальцы скользят между теплых душистых прядей. Собираюсь с мыслями. Надо ей тоже сказать что-то, всего лишь монолог, который прокручиваю каждую ночь в голове, вслушиваясь в проезжающий шум машин и храп мужа. Света, дорогая, я тебя люблю. Я тебя люблю просто так. Я тебя… Черт, как дальше! Я же помню все! Я же… Откашливаюсь, готовлюсь сказать начало. — Света, я люблю тебя. Вышло опять строго и сухо. Света, кажется, не услышала, крепче обхватила мои плечи. Ни черта не понимаю в жизни. Сейчас, наверное, просто нужно быть с ней рядом. — А я Вас, а я Вас как, — бормочет она мне прямо в грудь, прожигая кожу даже сквозь толстую ткань блузки. Почему она меня любит? Почему мы сидим здесь вдвоем? Почему мы привязались так друг к другу? Ведь, если уж влюбляться, то надо было в Лизу Щедрину, с которой я постоянно ездила на олимпиады и конкурсы, а тут Света со стихами в голове и формулами любви. Про формулы любви она как раз как-то рассказывала Щедриной на перемене. Я не вслушивалась, просто внезапно выловила это в разговоре. Формула любви. Составить бы её и получить правильный продукт реакции. Но в реакции я и Света Гаврина единственный продукт — это осадок. Он просто выпадет, а после растворится в водовороте времени. — Света, разве так можно? — отчаянно шепчу я, пытаясь сдержать слезы. Она поднимает заплаканное лицо, и я в тысячный, нет, в миллионный раз ловлю на себе взгляд этих темных внимательных глаз. Взгляды нас связали, быть может, они и развяжут этот узел? Какие взрослые, какие серьезные глаза. Уж нет в них восьмиклассницы Гавриной, вертлявой и шумной, есть только Света, тихая и серьезная. Не помню, как мы поцеловались. Помню лишь терпкость, шероховатость её девичьих губ, их теплоту, несмотря на замерзшее тело, их отчаянную неуклюжую смелость. Я сглаживала это: накрывала их, старалась отстранить Свету, но она не поддавалась, приближалась, и в конце наши тела были настолько близко, что я чувствовала трение её тяжело вздымающихся грудей о свои. Колено она нахально заложила на мое, явно, чтобы было удобнее. Временно отстранилась, взглянула на меня еще раз, нервно облизнула губы. Во взгляде нет прежнее невинной мольбы, лишь огонь, пламя, вырвавшееся наружу после невыносимых дней взаперти. Света еще раз касается губами моих губ, но уже без прежней жажды, без прежнего напора, лишь с тихой легкой грустью. Странно. Такой огонь в глазах и такая невесомость губ. Это потому, что поцелуй был прощальный. Она отстранилась, прикрыла глаза. На побагровевших щеках все равно неизменно блестели влажные следы от слез. Света глубоко вздохнула, устало встала и дежурно пробормотала. — Ну, все. Мне пора. Я хотела было задержать её, но моя пташка уже выпорхнула из кабинета, вновь оставив меня в дождливой угнетающей пустоте. Но если пташка выпорхнула, то значит — она уже не моя. Что-то во мне треснуло, и я хрипло, с надрывов зарыдала в голос. Впервые за пятнадцать лет. Во мне будто проломили дыру, из которой бурными потоками лилось все то, то копилось годами. Боже.