incomplete (without you)

— Ты чего тут один? Сыну присаживается на слегка прохладный песок рядом с Хёджином. В руках — начатая бутылка пива; непослушная чёлка лезет прямо в глаза. Ким смотрит с мягкой улыбкой; пальцами в песок — чувствует, как песчинки скользят по коже. — Шумно там, устал. Хёджин отводит взгляд в сторону, словно виноват: вдали их шумная компания развалилась на нескольких пледах; валяются друг на друге, смеются, обнимаются, пьют. Хёджин думает, что если их поймают, то будет уже не смешно, конечно же, но никому ничего не говорит. Выкрутятся как-нибудь всё равно. Сыну наблюдает за взглядом старшего, голову в ту же сторону — хмыкает тихо. Там Чанюн ластится к Сэюну, словно кот; Джэён хочет то ли обнять, то ли прописать по морде Чану за его глупые советы, рядом Сыншик — смеётся и готов в любой момент разнять их, если что; Джунхи лежит на животе у Донхуна, Донхун — головой к Мингюну, у которого так же на животе валяется Сынджун с бутылкой вина в руках. Все смеются над чем-то, а Мингюн получает тычок под рёбра от Джунхи — пошутил неудачно, хмурится. Сынджун отпивает прямо из бутылки и с улыбкой смотрит на этих двоих. Сыну возвращает взгляд к Хёджину — пальцами свободной руки по чужим пальцам почти невесомо, потом своими так же в песок. Хочет что-то сказать, но не знает, что и как. Решает молчать, чтобы не разрушать атмосферу и делает глоток пива из бутылки. Спокойно, не смотря на неспокойных друзей на том же пляже. — Я бы ещё выпил, — Хёджин негромко выдыхает и руку убирает; без намёков; обнимает собственные колени обеими, на Сыну — немного просящим взглядом. Сыну не отвечает: запястьем по горлышку — никто не говорит о брезгливости, но решать за Хёджина не хочется — и протягивает бутылку старшему. Тот благодарно принимает и делает большой глоток. Мило хмурится, опуская бутылку в песок и облизывая губы. — Спасибо. Сыну растягивается на песке, едва заметно кивая в ответ. Смотрит в потемневшее небо: там тёмные тучи неспешно плывут, кучкуются. Хан думает, к утру будет дождь, а потом — снова взгляд на Кима. Хёджин же мажет взглядом по тёмной холодной воде — та волнуется слабо, белые барашки растворяются в песке почти у самых ног обоих парней. Старший, чувствуя на себе чужой взгляд, поднимает бутылку и спешно делает несколько больших глотков — нервничает. — Помнишь в выпускном классе мы сидели в библиотеке? Прямо перед самыми экзаменами, — Сыну начинает негромко и приподнимается на локтях: так смотреть на Хёджина гораздо удобнее. — Я тогда не просто так пришёл к тебе на помощь. Сыну вообще не чувствует неловкости: говорит тихо, не обращает внимания на возросший шум со стороны друзей — Сыншик, если что, со всем справится сам. Хёджин заинтересованно склоняет голову на бок, но на Сыну так и не смотрит. Алкоголь слегка расслабляет и позволяет без стеснения окунаться в воспоминания. Взгляд — всё ещё на море, в то время как Хан — почти не моргая — на Хёджина. На его профиль сначала, потом — ниже; плечи, руки, запястья — дурацкие напульсники по жизни. Сыну прекрасно знает, почему Хёджин их носит, но боится узнать что-то ещё. — Я знаю, Сыну-я, — Хёджин кивает почти незаметно, бутылку в сторону отставляет, потому что пальцы заледенели от холодного стекла. — Ты не стал бы целовать меня просто так. Сыну дёргается совсем немного: вспоминает тот день, словно это было только вчера; буквально чувствует тепло чужих губ, которые, странно — отвечают на неловкий вопрос действиями. — Ты так и не перестал, да, хён? Сыну честно хотел бы сам уточнить, что именно Хёджин не перестал с того времени, но упорно замолкает после непривычного хён, позволяя старшему самому понять всё так, как ему нужно. В ответ короткое едва слышное нет; Сыну от этого невольно садится полностью. Берёт чужую руку в свою и ловким движением стягивает напульсник с запястья. Хёджин инстинктивно руку пытается отдёрнуть, но Сыну держит достаточно крепко; мягко, почти невесомо скользит подушечками пальцев по выпуклым шрамам на чужой коже, смотрит, хмурится. Хёджин поджимает губы. Оба понимают — шрамы совсем новые. Над самым большим мелкое i’ll be still и Сыну, со всем своим не идеальным знанием английского, сам заканчивает фразу в своей голове. Щёки Хёджина заливает стыдливый румянец: попытки отдёрнуть руку обратно так и не исчезают, но Сыну не позволяет. Сам двигается ближе и тянет чужое запястье к себе; губами — по коже, так же невесомо, как и пальцами ранее. — Сыну, прекрати. Хёджин шумно выдыхает и смотрит на это безобразие, что устраивает младший. Другой, всё ещё прохладной из-за стекла бутылки пива рукой — к щекам, убрать румянец, потом — ладонью закрыть глаза, чтобы этого не видеть. Сыну идёт дальше: перехватывает и вторую руку и губами к другому запястью, хотя там — идеальная чистота. Взглядом нежным снизу вверх; Хёджин отворачивается вовсе, потому что знает — Сыну любит смотреть так. — Сыну-я. Голоса на заднем плане внезапно смолкают — Хёджин чувствует, будто появляется вакуум и всё стороннее вокруг исчезает; только шум моря рядом и ветер; тёплое дыхание Хана на запястьях и аккуратные поцелуи, которые, по сути, должны быть выше. На шрамах — слишком стыдно. Хёджин мажет пальцами по щекам Сыну; тот поднимает взгляд и чуть виновато прикусывает собственную губу. Старший — пальцами в чужие волосы мягко, но достаточно быстро, тянет к себе и губами в губы Сыну. Тот не теряется и отвечает так же мягко; зубами совсем слабо прихватывает чужую нижнюю губу, но поцелуй не углубляет. Хёджин судорожно выдыхает — сердце сжимается, но тут же ускоряет свой ритм — и отстраняется. — Хёджин-а. Сыну зовёт тихо, лбом в лоб Кима, глаза прикрывает; языком по своим губам — горько. Хёджин Хана за шею обнимает осторожно; шрамами чужой кожи касается, всё ещё стыдится, пальцами другой руки перебирает русые волосы. Тому бы и ластиться на такие прикосновения словно большой кот, но нет, Сыну почти не двигается; ловит момент. — Ты же знаешь, я любил тебя тогда, Хёджин-а, — шёпотом в чужие губы; горечь не только от пива, но и от собственных проёбов в прошлом. — Знаю. Но это неправильно. Хёджин выдыхает рвано: вроде бы на самой грани, но держится — эмоции не нужны никому. Пальцы крепко сжимает в чужих волосах, руки дрожат; хочется прильнуть к Сыну, носом — в шею и вдохнуть родной запах, губами коснуться тёмных цифр на плече, что виднеются из-под лямки майки, но держится. Потому что так решил уже давно. Сыну же давно уяснил, что говорить в таких ситуациях что-либо — бесполезно. Только делать, и то — решительно, не позволяя отступить назад, случись что. Делает и сейчас. Как когда-то давно, в библиотеке в выпускном классе, но только — здесь и сейчас. Он заваливает Хёджина на спину; не встречая сопротивления — ладонью чужие колени раздвигает аккуратно, прижимается всем телом и целует вновь. Хёджин отвечает не так смело, как целовал сам до этого; чужие бока сжимает коленями, волосы сжимает в пальцах больно, пытается притянуть ближе, но волнуется, что кто-то из ребят невовремя обернётся в их сторону и своим зорким глазом увидит всё. Сыну рычит в поцелуй и кусается; кажется, ему абсолютно всё равно на подобные волнения. Одной рукой — в песок, чтобы удержаться, другой — под свободную футболку Хёджина; пальцами по впалому животу невесомо. Хёджин сам не замечает, как подаётся навстречу каждому прикосновению Сыну; не останавливает, когда чужая рука спускается ниже и накрывает пах, сжимает слабо — Хёджин роняет тихий полустон в поцелуй. Сыну разрывает поцелуй и тычется губами в шею, целует, потому что не может удержаться; выдыхает шумно, потому что хочет коснуться везде — успокоить, отвлечь, вылечить от бесконечного саморазрушения и дурацких мыслей, хотя и не уверен, что сможет. Хёджин надеется, что с дальнего расстояния их не видно или — в худшем случае — видно плохо. Он откидывает голову назад, когда Сыну забирается под тонкую ткань шорт и нижнего белья прохладной рукой, касается горячей кожи так осторожно и приятно, что бёдра сами невольно дёргаются вверх — ближе. Хёджину хочется окликнуть младшего, попросить остановиться, ведь так близко — слишком опасно, неправильно, не нужно, но вместо этого негромко скулит — аккуратные пальцы сжимаются вокруг возбуждённой плоти почти до боли приятно. Сыну двигает рукой медленно и неторопливо; выжидает, пока Хёджин всё же сорвётся на просьбы, но постепенно и сам теряет контроль. Прижимается пахом к колену старшего, когда тот нарочно для этого приподнимает ногу, вместо стонов — рычит; зубами — в покрасневшую кожу на изгибе шеи. Кадык Хёджина судорожно дёргается, с губ слетает стон — Сыну знает, как сделать так, чтобы было приятно. Старший сам тянется рукой к чужим шортам — сделать не менее приятно — под тканью знакомым движением обхватывает член пальцами и старается двигать рукой в одном темпе с Сыну. Он отдалённо слышит возгласы друзей, но не может нормально сконцентрироваться, чтобы разобрать, что именно они говорят — Сыну ощутимо втягивает кожу рядом с кадыком и оставляет метку, сдавленно простанывая от чужих прикосновений. Оба слышат что-то вроде не мешайте им достаточно громко, Хан хмыкает, но ничего не говорит, двигая рукой быстрее. У Хёджина перед глазами тёмное звёздное небо вспыхивает яркими красками: он отпускает чужие волосы и царапает Сыну по плечу со звонким стоном, выгибаясь в крепких руках. Песок скользит сквозь нежно-розовые пряди волос, песчинки застревают; Ким встречается взглядом с Сыну, когда тот сам начинает толкаться в чужую руку из последних сил. Хёджин сжимает пальцы чуть крепче — чувствует вязкое и тёплое, слышит рычание вперемешку со сдавленным блять. Прямо как тогда — в школе, в библиотеке. Сыну — губами в висок старшего, целует почти невесомо; колени и ладонь саднят от колючего песка, руки подрагивают. Хёджин выдыхает тихо, чувствует, как щёки горят — приоткрывает губы, чтобы вдохнуть как следует, но выглядит просяще — Сыну целует снова, сразу глубоко, ищет чужой язык своим. Хёджин всхлипывает в поцелуй; эмоции всё же берут верх. — Ты же знаешь, что я без тебя не могу, — Сыну чуть приподнимается, шепчет едва слышно в раскрасневшиеся губы; слова почти теряются в шуме прибоя, но Хёджин всё же успевает расслышать. — Мы обсудим это потом, когда твоей спермы не будет на моей руке, ладно? Хёджин смущается своих же слов, ладонями упирается в плечи Сыну, чуть отталкивая от себя. В шортах — до мерзкого мокро, плечи жжёт от песчинок, что будто въелись в кожу; желание попасть домой в один момент возрастает до максимума. Где-то вдали на тех самых пледах, Чан щурится, чтобы разглядеть старших — недоумевает, куда они могли подеваться, если совсем недавно чуть ли не валялись в обнимку на песке. Джэён, видя намного лучше и дальше Чана, вовремя отворачивает его к себе и обнимает. Рядом сидящий Сыншик картинно вздыхает и отнимает у Сынджуна бутылку с вином, чтобы сделать глоток — не больно, но вполне себе ожидаемо. Сыну с Хёджином решают искупаться в море, пока никто из друзей не разглядел ничего лишнего.